Они вступили на ледяную тропинку, ведущую к дому, и пошли по ней, еще издалека заметив, что на берегу их ждут Надежда и Екатерина Матвеевна.
Тропинка петляла между лунок и уже порядком осевших снежных сугробов, иногда уходила далеко в сторону, сворачивала, огибая какую-либо полынью. Афанасий время от времени оглядывался назад на море и, сам не зная зачем, искал глазами удачливого мужичишку, заловившего судака. Тот по-прежнему трудился на дармовой рыбной путине: перебегал от одной проруби к другой, тыкал туда остями, что-то кричал рыбакам, матерился…
Надежда, увидев Володю мокрым и обледенелым, принялась было ругать его, но Екатерина Матвеевна тут же остановила ее, заступилась и за Володю, и за Афанасия:
— В море всякое бывает… Привыкай.
Надежда в ответ лишь вздохнула, да с тем они и пошли к дому…
Лед держался на море еще целых две недели. Ходить, правда, по нему было уже опасно: он расползался прямо под ногами, проседал, но с места не трогался, простору и воздуха задохнувшейся рыбе не давал. Лунки и проруби, набитые в первые дни замора, возле которых рыба находила хоть какое-то спасение, теперь затягивались на ночь хрустким голубоватым ледком. Он иногда держался до самого обеда, и рыба совсем задыхалась под ним, гибла.
Но весна день за днем все же брала свое. И вот наконец-то пошел разлив. Вода затопила Володин гараж, гуляла по пляжам и даже поднялась в нескольких местах на гранитную городскую набережную. Оно и неудивительно: зима ведь была и снежной, и морозной да и держалась, считай, до середины апреля…
В первый же день разлива Афанасий вышел к морю и едва не повернул назад, не сделав и десятка шагов. Ни разу в жизни не видел он подобного зрелища. Морская ледяная волна при каждом своем накате выбрасывала на берег останки заморенной рыбы. Были здесь почти метровые судаки и щуки, были сазаны и лещи, красноперки и толстолобики, встречались даже караси и лини, которых замор достал на самых глубинах. Все это теперь догнивало на берегу, перепутанное какими-то чернильно-синими, тоже гниющими водорослями. Прожорливое, ненасытное воронье, отпугивая своим криком только что вернувшихся к морю чаек, безнаказанно бродило по побережью, затевало драки за каждую рыбью голову, хотя их тут было несметное количество. Летняя заводская потрава по сравнению с замором казалась теперь Афанасию просто мелким несчастным случаем…
Несколько раз на берегу появлялось на нежно-сизых «Волгах» какое-то начальство, ворошило рыбьи останки, молчаливо поглядывая на море, которое после такой зимы, судя по всему, надо было брать под опеку, лечить, выхаживать, как нелюбимое, но все ж таки появившееся на свет дитя… Замечал среди этой толпы Афанасий и Николая…
Вслед за начальством потянулись к морю бульдозеры, самосвалы и зимние снегоочистительные машины. Они начали сгребать рыбьи останки вместе с водорослями и увозить их куда-то далеко за город, где в оврагах были мусорные свалки.
Но никакие машины не поспевали за морем. Оно все гнало и гнало на берег мертвую рыбу, выбрасывало на пляжный песок судачьи скелеты, головы, раскачивало и било о гранитную набережную разбухших толстолобиков и лещей.
К началу июня, когда морские заливы и бухточки затянулись первой, еще неопасной ряской, стало и того хуже. Рыба теперь догнивала прямо в воде, отравляя ее и поганя. Сладковатый, тошнотворный запах висел над морем, над побережьем, где рядом с комарьем роились целые сонмы зеленых раздобревших мух. Они не давали никому прохода, то припадая к какой-либо кости, нещадно терзая ее со всех сторон, то поднимаясь вверх зелеными пугающими тучами. Даже черные беспрерывно галдящие возле моря вороны и те сторонились этих туч, стараясь переждать жару где-либо в тени деревьев или изб.
К ночи все вроде бы немного успокаивалось, затихало. Но тогда начиналась другая незадача. По побережью из одного края в другой носились стаи бродячих одичавших собак. Разыскивая себе добычу, они рылись в рыбьих костях, затевали бесконечные драки, а потом усаживались возле самой воды и начинали тоскливо, по-волчьи выть.
Афанасий несколько раз выходил на них, вооружившись палкой, но они человека не особенно-то и боялись, отбегали чуть в сторону, скалили зубы и опять начинали выть — еще тоскливей и протяжней… Афанасий даже собирался попугать их ружьем, пока они не натворили какой-либо беды, звал с собой Володю. Но тот лишь махнул рукой:
— Пусть воют!
Понять Володю, конечно, можно. Не того он ожидал от моря, не на то надеялся. Вот теперь и переживает, и мучается. Неудавшееся это море не дает ему жизни. А тут еще домашние дела не ладятся. Петька, за всю зиму ни разу не болевший, с началом лета вдруг рассопливился, расхлюпался, что ни день, то у него температура. Надежда и Анна Митрофановна совсем с ног сбились: отпаивают его липовым чаем, медом, без конца зовут в дом участковую врачиху Лидию Васильевну, молоденькую, только в прошлом году присланную в Старые Озера после института. Она слушает Петьку трубкой, прощупывает какие-то железки, выстукивает пальцами и каждый раз говорит одно и то же:
— Это все от климата, от вашего моря.
— При чем тут море? — защищается Володя, но врачиха разойтись ему не дает, тут же обрывает:
— А при том! Гниль здесь, комары, вот дети и болеют.
Анна Митрофановна подливает масла в огонь, ругает Володю, будто это он виноват, что возле Старых Озер залили море:
— Речки им было мало, воды! Теперь вот хоть захлебнитесь!
А Надежда под шумок всякий раз гнет свое:
— Уедем отсюда к нам. Там сухо, Петька перестанет болеть.
— Никуда я не уеду, — кипятился Володя. — Дом и Старые Озера не брошу.
— Да уж дом, — плачет Надежда. — Вода поверх полов идет.
Володя сразу замолкает. Сказать ему на это нечего: что правда, то правда. С весны вода подступила к самому фундаменту, а потом захлюпала и под полом. Про погреб же и совсем говорить не приходится — затопило его вровень со ступеньками.
Заканчиваются ссоры у Володи с Надеждой и Анной Митрофановной всегда одинаково. Устав, от их слез и попреков, Володя бежит в гараж, спускает на воду «Летучего голландца» и уходит на нем далеко в море. Из окошка Афанасию хорошо видно, как яхта, опасно кренясь то в одну, то в другую сторону, вначале носится по самой стремнине, а потом становится на якорь и часами маячит на горизонте.
Надежда долго крепится, сидит в доме, но вскоре не выдерживает, кутает поплотней Петьку и выходит на берег моря. Несколько раз она пробует кричать, звать Володю, но разве докричишься в такую даль, разве дозовешься. Петька, ничего не понимая, плачет, жмется к матери. Анна Митрофановна забирает его в дом, грозится со двора Володе:
— Я тебе покажу море!
Афанасий вздыхает и начинает одеваться.
— Пойду выручать! — говорит он Екатерине Матвеевне.
— Иди, — отпускает его та, — хватит им ссориться.
Захватив весло, Афанасий потихоньку идет к своей плоскодонке, разворачивает ее в море и не спеша гребет к «Летучему голландцу».
Вода вокруг по-прежнему мутная, темная, затянутая возле берега ряской и тиной. Время от времени из-под этой тины все еще выныривают рыбьи останки, полусгнившие, черные. Афанасий отбивается от них веслом, стараясь как можно скорее выбраться на середину моря, где вода уже прояснилась, посвежела, где пахнет, как в давние времена, рекой и лугом.
Уговаривать Володю всегда приходится долго. Он молчит, таится, никак не может перебороть своей обиды. Афанасий подступает к нему и так и эдак: то утешает, то начинает стыдить — мол, ссоры ваши с Надеждой ссорами, а парня не мучайте, у него вся жизнь еще впереди…
В конце концов Володя сдается, разворачивает яхту и уходит к берегу, где Надежда, чувствуя себя виноватой, встречает его уже не слезами, не плачем, а улыбкою. О чем они говорят, Афанасий не знает. Давая им время окончательно помириться, он не торопится, гребет медленно, тихо, слушает море…