Как быть дальше, Афанасий не знал. Засыпать землей мертвое — было делом привычным и даже необходимым, а вот живое… тут душа противилась, отступала.
А пароходик меж тем кричал на пристани все веселей и веселей, огни в домах разгорались все ярче и ярче, музыка неслась все неостановимей и громче… Афанасий бросил еще несколько лопат земли, подровнял бугорок и пошел к дому. Но заходить в комнату и тревожить своим рассказом Екатерину Матвеевну ему не хотелось. Поэтому, бросив в сарай лопату и постояв минуту в темноте посреди двора, он опять выбрался на огород и пошел к морю. Оно уже готовилось к ночи, остывало после жаркого августовского дня. Темнота окутывала все вокруг, наползала откуда-то из-за дальних лесов, из-за Великих гор, смешивалась с черной морской подою, с туманом; и лишь на закате, возле горизонта, все еще светилась узенькая серебристая полоска. Афанасий долго и неотрывно смотрел на нее, словно хотел удержать колышущееся на волнах, дрожащее свечение до самого утра. Но — не удавалось. Полоска, качнувшись в последний раз, вздрагивала и гасла, как будто навсегда тонула в бездонной морской глубине. Несколько мгновений над морем стояла такая тишина и такая темень, что Афанасий невольно сжался и замер… Но вот, отгоняя все ночные сомнения и страхи, на набережной ярко, слепяще вспыхнули неоновые, чуть подрагивающие огни. Море опять ожило, зашумело…
Подняв с земли лозовую палочку и опираясь на нее, словно на посох, Афанасий не спеша пошел вдоль берега. Вода плескалась почти возле самых его ног, то негромко ударяясь о мокрый слежавшийся песок, то откатываясь далеко назад. И вдруг Афанасий почувствовал, что морская волна какая-то необычно тяжелая, медленная. Он подошел к морю еще ближе, наклонился и при свете мерцающих городских огней хорошо различил, что с каждым своим накатом волна выбрасывает на берег мертвую, уже одеревеневшую рыбу. Здесь были и окуни, и обыкновенная плотва, и серебристые неповоротливые толстолобики, и даже несколько, должно быть еще речных, щук.
Волна не просто выбрасывала их на песок, а показывала свою силу, играла с ними, теперь неопасными, мертвыми, то окатывая водой, будто обещая унести назад в море и еще оживить, то, наоборот, подталкивая подальше на сушу, где им суждено окончательно высохнуть и сгнить на солнце.
Афанасий минуты две-три понаблюдал за этой игрой, не в силах ее остановить или хотя бы замедлить, а потом пошел дальше, совсем уже по-стариковски опираясь на лозовый посох. Мертвая набухшая рыба лежала везде по побережью, и Афанасию приходилось теперь выверять каждый шаг, всматриваться в темноту, чтоб не наступить случайно на красноперку или окуня. От такой ходьбы у него начало болеть все тело, ноги затекли и перестали слушаться. Афанасий шел все медленней и медленней, словно берег силы в расчете на дальнюю тяжелую дорогу, которую должен был преодолеть обязательно сегодня. Но вот он совсем выдохся и устало присел на песчаном сыпучем бугорке. Рядом лежал целый ворох сухих лозовых веток, которыми пляжники укрывались днем от солнца, нещадно ломая их по жиденьким прибрежным кустам. Не поднимаясь с бугорка, Афанасий подтащил ветки поближе к себе, сложил их невысоким стройным шалашиком и чиркнул спичкой. Сухие, свернувшиеся от солнца трубочкой листья занялись почти мгновенно, громко затрещали на ночном едва колышущемся ветру; густой сливающийся с темнотою дым медленно потянулся к морю, забивая своим лозовым запахом приторный, удушливый запах рыбьего тления.
Подкладывая в костер все новые и новые ветки, не давая ему затухнуть, Афанасий сидел молча, тихо, изредка лишь посматривая на море, которое временами тоже затихало, останавливало волну, словно чувствовало себя виноватым и перед Афанасием, и перед Старыми Озерами, и перед вечерним засыпающим городом.
Но вот эту тишину нарушили чьи-то шаги, напористые и быстрые, шуршание песка, мокрой отсыревшей одежды. Афанасий настороженно приподнял голову, стал всматриваться в темноту и вдруг с удивлением узнал в приближающемся к нему человеке Володю. Был он весь каким-то взъерошенным, злым, шел тяжело и загнанно, словно уходил от погони, которая вот-вот должна была его настигнуть.
— Ты чего это? — остановил его Афанасий.
— Ничего, — ответил Володя и подошел к костру.
— Садись, погрейся.
Володя пошевелил палочкой нагоревшие угли, потом подержал над огнем озябшие руки и лишь после этого повернулся к Афанасию:
— Ты видел, что делается?!
— Видел, — спокойно и твердо ответил Афанасий.
Володя немного с удивлением посмотрел на него и надолго замолчал. Он все шевелил и шевелил палочкой костер, отчего тот начал затухать, гаснуть; пламя опало, и теперь в ночи светились лишь раскаленные добела угли. Но вот и они потемнели, покрылись вначале белесым налетом, а потом пеплом и уже никак не откликались на дыхание ночного августовского ветра.
Афанасию стало жалко Володю, такого сейчас беспомощного и беззащитного, не привыкшего еще к превратностям жизни. Он хотел как-нибудь его утешить, пообещать, что все это недоразумение с морем первое и, конечно же, последнее, что в будущем люди ничего подобного не допустят. Но Володя опередил его. Отбросив далеко в сторону палочку и проследив, как она упала на песок, он вдруг спросил Афанасия:
— А ты возле настоящего моря был когда-нибудь?
— Всего один раз, — ответил Афанасий. — В войну.
— А я нет.
Афанасий почувствовал, что ему сейчас, наверное, надо бы рассказать Володе о море, о том, какое оно необозримо широкое, какая в нем глубина, какое над ним недосягаемое небо. Собираясь с силами, он опять замолчал, стал вспоминать морские берега, скалы, но вскоре с удивлением обнаружил, что ничего он рассказать Володе не сможет. В памяти от моря у него остались лишь волны, бесконечно бегущие одна за другой…
Настоящее море Афанасий видел в Крыму в самом конце войны, когда возвращался из госпиталя. Попутная машина, на которой он ехал, вдруг свернула в маленький рыбацкий поселок за каким-то грузом, и Афанасий, коротая время, вышел на берег моря. Оно встретило его ревом, криками чаек и этими нескончаемо накатывающимися одна на другую волнами. Афанасий постоял на берегу, наверное, минут десять-пятнадцать, немного с испугом вдыхая влажный морской воздух, удивляясь необычно ранней в этих местах весне и безмерно радуясь своему выздоровлению, скорой Победе. Он старался запомнить навсегда высокие изрытые пещерами скалы, виноградники, рыбацкие шхуны и, конечно же, само море, уходящее далеко-далеко за горизонт…
В первые послевоенные годы Афанасий обо всем этом действительно помнил и даже, случалось, рассказывал о море деревенским мужикам, сидя где-нибудь на крылечке возле сельсовета. Но постепенно река, на которой он жил и без которой не мог представить своей жизни, вытеснила у него из памяти и скалы, и море, и раннюю крымскую весну, оставив одни лишь волны. Но и они теперь казались Афанасию по такими высокими и грозными, какими были на самом деле. День за днем волны все уменьшались и уменьшались в размерах, становились все тише и спокойней, пока вовсе не превратились в речные, ласковые и плавные.
Рассказывать об этих волнах, о реке Афанасий, наверное, смог бы всю ночь, но Володя сейчас ждал от него совсем другого, иначе он не задал бы своего вопроса. Афанасий еще немного поколебался, помедлил, а потом, утешая уже, кажется, не столько Володю, сколько самого себя, ответил:
— Обыкновенное оно, только широкое.
Володя никак не отозвался на его слова. Он опрокинулся навзничь и лежал теперь на песке, разглядывая высокие ночные звезды, тяжело повисшие над Старыми Озерами, над городом и над Синим притихшим сейчас морем. Афанасий не стал его беспокоить, понимая, что ничем он ему помочь не сможет, никакими рассказами и утешениями…
Разошлись они порознь. Вначале все так же напористо и быстро, словно торопясь по какому-то неотложному делу, отправился домой Володя. Афанасий подождал несколько минут, а потом пошел за ним следом, не поленившись отыскать в темноте свою палочку. Море плескалось теперь у него за спиной, все больше покрываясь ночным туманом, остывая и успокаиваясь. И если бы не запах выброшенной на берег рыбы, не редкие вскрики чаек, то вообще могло бы показаться, что его нет, что вместо моря по-прежнему течет, вьется среди лугов река…