– Искать кого-то, сказывали они, да я не умею выговорить фамилию-то: не русская какая-то, должно быть. Ну они говорили того, о котором вчера разговаривали с вами; – лакей-то приходил, они сказывали.
– Левицкого? – Это не русская фамилия!
– Так, так, Левицкого! – повторила кухарка в восхищении от своей памятливости.
– Что ж, он узнал о Левицком что-нибудь новое? – Где искать, почему искать?
– Не знаю, Лидия Васильевна.
– Да как же он проснулся так рано? – Приходил кто-нибудь, разбудил его?
– Приходил, почтальон, только не настоящий почтальон, а совсем особый, и принес письмо, только тоже не настоящее, а особое, и велел разбудить. Я не хотела. А он: буди. – А я: впервой ли нам получать письмо? Никогда не будила; проснется, прочитает. – А он: наши письма не такие, по нашим письмам все велят будить себя. Буди. – Да еще что, Лидия Васильевна? – Ругать меня стал, дурою назвал, ей-богу! – А я ему…
– Алексей Иваныч не говорил, с собою взял эту депешу или оставляет мне?
– На столе на своем оставил, – скажи, говорит, Лидии Васильевне, что оставляю на столе.
– Эх, ты! – А еще меня учила говорить! – с торжеством заметила Наташа.
Волгина нашла на столе мужа телеграмму: «Левицкий не был в Новгороде. Уезжая из деревни, писал мне: спешит к вам».
Волгин возвратился домой уже в третьем часу и еще из передней начал: – Голубочка, где ты? Будешь бранить меня, голубочка, за то, что я уехал, не напившись чаю: но я уверяю…
– У Лидии Васильевны кто-то есть, Алексей Иваныч, – перервала Наташа. – Дама какая-то, белая, молодая, – та самая, может быть помните, которая была весною и опять приезжала, как мы воротились с дачи.
– Савелова? – спросил Волгин, укрощая свое громогласие.
– Так, она, – подтвердила Наташа. – Волгин пробрался в кабинет потише и поосторожнее, чтобы не попасться в надобность отличаться своими светскими талантами.
Он прислушивался, как будет уходить Савелова, и лишь только Лидия Васильевна проводила ее, он встал и пошел к жене, еще в кабинете начавши по-прежнему: – Голубочка, ты будешь бранить меня; а пожалуйста, не брани, потому что, уверяю тебя, я заезжал по дороге в кондитерскую, и напился чаю, и даже закусывал, и уверяю тебя, вовсе не голоден. – Видишь ли, голубочка: из разговора с Соколовским я увидел, что Левицкий…
– Знаю, мой друг. Если ты получил ответ из Новгорода, то, понятно, ты посылал туда депешу, – значит, был встревожен за Левицкого. И нельзя было не понять, что ты встревожился тем, что услышал от Соколовского. Я посылала за Нивельзиным и знаю все.
– Посылала, голубочка? Значит, теперь и Нивельзин понимает, что дело было не в том, как поверили Илатонцевы, да и Соколовский, да и он тоже… Э, что ж я! – перебил он сам себя с досадою. – Натурально, важность только в том, чтобы не усомнились Илатонцевы- а от Нивельзина чего таить? – Нечего, разумеется.
– Конечно, так, мой друг. – Что же ты узнал?
– Ничего, разумеется. Был в адресном столе, там нет ничего. И натурально, – тут же размыслил Волгин. – Не стоило и справляться в адресном столе: сведения не получаются там так скоро, в несколько дней, – разве через две, три недели дойдет туда. – Поэтому Волгин был у обер-полицмейстера, был у всех полицмейстеров, – просил всех приказать справиться поскорее; – все они при нем и отдали приказание, потому что все видели: действительно, его предположение слишком правдоподобно: Левицкий, вероятно, тяжело болен, так, что не мог и известить Волгина. Ничем другим нельзя объяснить, что он не уведомил о себе человека, на вызов которого так спешил. Все приняли самое доброе, самое живое участие.
– И что же, мой друг: ты думаешь, это самое лучшее и скорое средство узнать, где Левицкий, что с ним?
Волгин с ожесточением мотнул головою: – Само собою, нет, голубочка. Кому же из полицейских будет охота слишком усердно хлопотать по обыкновенному приказанию начальства? – Известно, как исполняются официальные поручения: лишь бы отделаться, лишь бы дать какой-нибудь ответ. Натурально, следовало начать вовсе не с того, как я, – это самое последнее. Вот давай-ко поскорее обедать, да и отпусти меня: поеду к мелким чиновникам, – обещаю сто рублей за известие. Тогда справятся как следует.
– Я очень довольна, мой друг, что ты так думаешь. Значит, Нивельзин не ошибся: он уехал с тем, чтоб именно так и сделать, как ты говоришь. Кроме того, и сам будет искать. – Мы с ним также подумали, что, вероятно, Левицкий приехал больной и не мог не только ехать к тебе, даже и написать.
– Удивительно, голубочка, почему я всегда только уже после увижу, как надобно сделать, а начну непременно не так! – с ожесточением сказал Волгин. – Это удивительно, голубочка, уверяю тебя! – Почему же Нивельзин с первого раза увидел, как следует сделать?
– Мой друг, я тысячу раз говорила тебе: ты вовсе не живешь с людьми, – как же тебе уметь жить в свете, уметь приниматься за дела?
– Нет, голубочка: это уже врожденная глупость, уверяю тебя, – с негодованием возразил Волгин и ужасно мотнул головою. – В другое время он стал бы доказывать это очень подробно и основательно, по своему обыкновению. Но теперь ему было не до того, чтобы заниматься разъяснением своих удивительных врожденных умных свойств: он был слишком серьезно встревожен за Левицкого; – поэтому замолчал.
– Я не думала, чтобы ты мог любить кого-нибудь, – сказала жена.
– И я сам то же думал, голубочка. – Все дурачье, только смех и горе с ними. Все дурачье, – ты не поверишь, голубочка, что такое все эти умные люди, – о, какие слепые дураки! – Жалкое общество, какие у него руководители! Бедный народ, чего ждать ему от такого общества с такими руководителями!
Он вытащил платок и начал с ожесточением сморкаться. – Голубочка, пожалуйста, ты не говори Нивельзину, что я хуже всякой бабы, – заметил он, кончивши свое занятие платком, и непринужденно захохотал; – потом покачал головою и сказал: – Это очень глупо, голубочка, уверяю тебя: потому что, согласись, какая мне надобность? – Никакой. Но вот глупая слабость: расчувствовался, как самая старая баба, – и всегда так расчувствуюсь. Удивительно. – Да, – продолжал он, углубляясь в размышление. – В том и штука, что Левицкий незаменимый человек. Полезный человек.
– Пока у тебя еще нет никакой причины слишком тревожиться за него, мой друг, – заметила жена. – То, что он болен, и довольно серьезно, это очень вероятно. Но только. А ты уж и оплакал его: ты слишком мнителен. – Пойдем, взгляни на Володю, поиграй с ним: ты огорчаешь меня тем, что совершенно не занимаешься им.
– А, погоди, голубочка: подрастет, будешь, пожалуй, говорить, что и слишком много занимаюсь с ним, когда стану набивать ему голову всею этою чепухою, которую называют ученостью; – пойдем, пожалуй, посмотрю, какой он милый, по твоему мнению, – но уверяю тебя, голубочка, что и теперь можно видеть, что будет тоже молодец вроде меня. Вперед восхищаюсь его ловкостью.
Глава шестая
После того, как ушла тайком из квартиры Волгиных, Савелова должна была стыдиться взглянуть на Лидию Васильевну: будучи глубоким знатоком человеческого сердца, Волгин не сомневался в этом и, конечно, не мог оставить жену в незнании насчет своего блистательного соображения: «Уверяю тебя, голубочка, она не покажет носу к тебе», – предрек он жене. Предсказание, делавшее такую честь его необыкновенной проницательности, оправдывалось. Ни до переезда на дачу, ни во все продолжение дачного, сезона Савелова не была у Волгиной.
Тем справедливее удивился глубокомысленный прорицатель, вскоре по переселении в город услышав от жены, что ныне поутру приезжала к ней Савелова. По свойственной его уму быстроте в делании самых трудных соображений, Волгин мгновенно постиг тайну такого мудреного случая и стал уверять жену, что непременно у Савеловой была какая-нибудь особенная, большая надобность, – без того она не поехала бы. Жена сказала, что из разговора Савеловой не было видно, чтобы она хотела посоветоваться или попросить о чем-нибудь.