Следующие несколько минут Фауне казалось, что ад раскрылся пред ней, что ее швырнули в какой-то безумный мир. Ее выволокли из угла, в котором она пряталась. Одежда, заботливо сшитая женщиной в Бристоле, была порвана. Фауну бросили на соломенный тюфяк. Миссис Клак сняла со своей необъятной талии кожаный пояс и начала хлестать им несчастную. Чердак наполнился пронзительными криками боли. Затем ребенок внезапно утих. Дора Клак с затуманенными от бешенства глазами молча взирала на деяние своих рук, которые заныли от потраченных усилий. Девочка лежала молча, не шевелясь. Белая нежная кожа покрылась ярко-красными рубцами. Перевернув ребенка, миссис Клак взглянула на бесчувственное тело.
Домоправительница вовсе не считала, что произошло нечто дурное, однако ей не хотелось повторения истории с несчастной посудомойкой. Ведь Фауна была куплена для ее светлости и нельзя, чтобы она умерла.
Миссис Клак понимала, что зашла слишком далеко в своем желании заставить маленькую рабыню немедленно повиноваться ей.
Она поспешно завернула девочку в одеяло, приоткрыла дверь, чтобы впустить свежий воздух, а затем, бормоча что-то себе под нос, грузно спустилась вниз, держа в руке свечу. Добравшись до своей комнаты, домоправительница послала за Амелией, новой посудомойкой лет тринадцати. Амелия всего несколько недель как поступила на службу к Памфри и надела новенькое платьице с накрахмаленным фартуком. Волосы ее, свирепо укороченные миссис Клак, были упрятаны под домашний чепец. Эту деревенскую девочку родители отдали в услужение от нищеты. Амелия говорила с сильным суссекским акцентом, отличалась редкой худобой, неотесанностью и добротой. Она уже до смерти боялась домоправительницу и всякий раз, видя ее, приседала, как научили сразу по приезде сюда.
Миссис Клак, тяжело дыша от напряжения, приказала Амелии немедленно отправиться наверх с молоком и хлебом для новоприбывшей.
— И не забудь захватить уксуса, чтобы протереть ей виски! — громко прибавила миссис Клак. — Ах, эта отвратительная черномазая девчонка! Приведи ее в чувство, Амелия, и проследи, чтобы она поела. А утром покормишь ее тем, что тебе даст для нее миссис Голайтли. И глаз с нее не спускай! Следи, чтобы она не спустилась с чердака. Когда будешь уходить сама, запри как следует дверь, а ключ отдашь мне. И учти, если она сбежит, тебе придется держать ответ перед ее светлостью И передо мной.
Амелия, задрожав от страха, выдохнула:
— Да, мэм.
Она сделала книксен[17] и упорхнула.
Амелия, как и остальные слуги, уже знала о появлении в доме маленькой невольницы-мулатки. Она взяла хлеб, масло и молоко и понесла на чердак. Своей глупенькой головкой Амелия думала, что рабыня по имени Фауна не что иное, как какой-то зверек, подобно умершей обезьянке ее светлости… или одной из кошек или собак.
И, конечно, она была потрясена, когда вошла на чердак и в свете свечи увидела белую кожу и золотисторыжие волосы девочки, которая к этому моменту уже пришла в сознание и тихо стонала от сильнейшей боли, пронизывающей все ее тело.
— Господи! — вырвалось у Амелии. От удивления она чуть не уронила свечу, сильно облив себе руку расплавленным воском.
Затем Амелия опустилась перед тюфяком на колени и с неловкой нежностью стала промывать Фауне израненную спину. Тупая и невежественная служанка сделала, однако, все, что сделала бы с раненым животным на ферме, где работал ее отец. Вскоре ей удалось немного привести Фауну в чувство, успокоить ее, усадить и даже покормить незамысловатой едой.
Когда Фауна прижалась к своему новому другу и, обливаясь слезами, стала умолять ее не уходить, маленькая посудомойка затрясла головой и со страхом оглянулась.
— Мне надо поторапливаться, дорогая, — бормотала она. — Мне негоже делать то, что не велит миссис Клак.
Фауна ничего не поняла. Она знала лишь то, что снова остается одна в этом ужасном мире слез, страхов, физических страданий и отчаяния. Однако Амелия пообещала ей прийти снова, как только освободится от работы. А тем временем Фауна должна вести себя послушно и делать все, что наказала миссис Клак.
И вот девочка осталась одна в кромешной тьме. Она тряслась в лихорадке и лежала, то дрожа от холода, то в поту от жара, до тех пор, пока рассвет не проник в ее убогую каморку.
Амелия, спустившись вниз, поведала остальным слугам, что «черномазая» оказалась «белая как молоко и к тому же красавица», за что миссис Клак тут же выпорола бедняжку посудомойку до потери сознания.
Слуги прониклись некоторым сочувствием к странной новоприбывшей, хотя никто не смел выражать это вслух. К тому же миссис Клак велела, чтобы никто не виделся с Фауной и не ухаживал за ней, кроме маленькой посудомойки, на которую было возложено беспрекословное выполнение всех приказаний, касающихся новенькой. Целую неделю, днем и ночью, Фауна оставалась запертой на чердаке, и раза два ей наносила грозные визиты сама миссис Клак. И каждый раз домоправительнице удавалось доводить девочку до тяжелого оцепенения, хотя миссис Клак больше не тронула ее и пальцем, ибо боялась, что ее светлость заметит следы побоев на спине рабыни и останется недовольна. Она даже дала Амелии мазь для протирания рубцов. Миссис Клак убеждена, что теперь-то держит Фауну в ежовых рукавицах и девочка отныне будет исполнять все ее капризы. К счастью для миссис Клак, ее светлость не забивала себе голову мыслями о новой игрушке, и так продолжалось примерно две недели, во время которых миледи была чрезвычайно занята балами при дворе и государственными делами, при свершении которых милорд Памфри сопровождал Принца.
Прошло ровно три недели, и Фауну — бледную, молчаливую и совершенно подавленную — вывели с чердака и отправили наверх, к леди Генриетте.
Глава 7
Примерно месяц спустя — в конце июля — его светлость объявил, что, если миледи будет угодно, ему хотелось бы всем домом переехать в загородную резиденцию Памфри, располагавшуюся неподалеку от Хэмптон-Корт[18]. Генриетта охотно согласилась, поскольку крошка Арабелла в последнее время хворала и нуждалась в деревенском воздухе. Памфри-парк был восхитительной резиденцией, выстроенной в стиле восемнадцатого столетия. Кроме того, ее окружал великолепный парк с искусственным озером, где миледи могла в хорошую погоду давать роскошные званые вечера на открытом воздухе.
Наконец все домочадцы упаковали вещи и приготовились к отъезду.
За день до отъезда Генриетта возлежала в шезлонге в своем будуаре. Она выглядела очень эффектно в муслиновом платье из Индии, отделанном вишневого цвета лентами. Ее великолепные темные напудренные волосы крупными локонами ниспадали на обнаженные плечи. Миледи вовсю кокетничала и флиртовала со своим последним избранником.
Энтони Леннокс, сидевший на скамеечке для ног рядом с миледи, держал ее за белоснежные руки и, ежеминутно осыпая их поцелуями, читал свою поэму, посвященную неповторимой красоте предмета его страсти. Миледи громко вздыхала. Известие о том, что его дорогая Генриетта на месяц или даже на два покидает Лондон, было для Энтони страшным ударом. Из-за своей политической деятельности он вынужден постоянно пребывать в столице, хотя, безусловно, будет приезжать в Хэмптон, чтобы встречаться со своей любовницей. Действительно, Генриетта стала его любовницей почти сразу же после званого обеда, данного в честь возвращения Джорджа из Бристоля. Именно здесь, в своем изящном, позолоченном, заставленном цветами будуаре, Генриетта и уступила страстному молодому красавцу, отдав на милость победителю не только свои пухлые красные губы. Разумеется, Энтони отнюдь не был ее первым любовником. В то похотливо-сладострастное время многие титулованные дамы не отказывали себе в любовных развлечениях — моральные устои были очень шатки. Что до Энтони Леннокса, то он впервые наслаждался такой щедростью объятий и ласк, если не считать женщин легкого поведения, о которых он старался не вспоминать в присутствии утонченно воспитанных дам.
17
Короткое неглубокое приседание, упрощенная форма женского поклона.
18
Хэмптон-Корт — грандиозный дворец с парком на берегу Темзы близ Лондона; один из ценнейших памятников английской дворцовой архитектуры. Первым владельцем был кардинал Уолзи (ок. 1475–1530). Королевская резиденция до 1760 г. Построен в 1515–1520 гг.