Подойдя к хижине, Панюхай остановился возле подслеповатого окошка и забарабанил пальцами по дребезжащему стеклу.
— Чего тебе? — в мутном просвете окошка показалась косматая голова Бирюка.
— Мне ничего. А тебе в сельсовете быть надобно. Живо! — спокойно ответил Панюхай и пошел со двора.
Бирюк метнулся к двери. Поддерживая рукой порты, крикнул с порога:
— Кузьмич! Ты это всерьез?.. А что там, в совете? Пожар, что ли?..
— Не знаю. Анка наказала бегти тебе в совет…
— Наказала… И в воскресенье покоя нету, — проворчал Бирюк, однако стал быстро одеваться.
Возле Дома культуры Анка остановилась. Минуту она раздумывала, потом повернула вправо и скрылась за углом…
Евгенушка лежала на кушетке и читала книгу.
Присмотревшись к скорбному, побледневшему лицу Анки, ее тревожным глазам, Евгенушка приподнялась на локте:
— Да на тебе лица нет, Анка. Что случилось?
Анка тяжело опустилась на стул.
— Страшное случилось. Вот… — и протянула подруге бумагу.
Евгенушка быстро пробежала короткие строки, с недоумением взглянула на Анку и снова уткнулась в бумагу.
— Ничего не понимаю…
— Гитлер напал на нас… — с трудом вымолвила Анка. — Фашистская Германия пошла войной на Советский Союз…
— Войной?.. — порывисто переспросила Евгенушка.
Из рук ее выпала бумага.
— Значит, мобилизация? Значит… — Евгенушка не договорила, залилась слезами.
— А вот этого делать не надо, Гена, — сказала Анка, поднимая с пола бумагу. — Слезами горя не погасить.
— Ох, — простонала Евгенушка, хватаясь за сердце.
— О чем и я говорю, сердце больное у тебя. Крепись, Гена. А я побегу в совет.
Бирюк уже был в сельсовете, когда Анка вошла в приемную.
— Зайди, Харитон, — бросила она на ходу, направляясь в кабинет.
«Даже не глядит… Сердитая… Влетела, как скаженная. Какая муха ее укусила?..» — терялся в догадках Бирюк.
— Харитон! — окликнула его Анка из кабинета.
— Иду, Софроновна! — Бирюк нехотя поднялся со стула и лениво побрел к двери кабинета.
— Возьми эту бумагу. В ней указаны годы рождения военнообязанных запаса, которые подлежат мобилизации. Быстренько составь список.
— Мобилизация? — и Бирюк впился глазами в бумагу. — Список? Это я мигом составлю, — он дошел до двери и остановился, опустив голову. — А зачем столько возрастов зараз? Неужели война?
— Война, Харитон.
Бирюк, взявшись за ручку двери, стоял неподвижно.
— Чего же ты медлишь?
Бирюк обернулся.
— Анна Софроновна… Как вы думаете?.. Если я добровольно на фронт попрошусь… Возьмут?
— Инвалидов не берут.
— Жалко… Я бы этой проклятой собаке… Гитлеру… — Бирюк сделал жест, будто схватил кого-то за горло и стиснул в своих огромных лапах… — Голову свернул бы, гаду… задушил бы…
Бирюк с остервенением рванул на себя дверь. А в приемной украдкой перекрестился:
«Слава богу!.. Вот и конец вашему царству, товарищи большевики…»
Оставшись одна, Анка откинулась на спинку стула и уставилась невидящим взглядом в одну точку. Со стороны могло показаться, что она о чем-то размышляет. В действительности же Анка находилась в глубоком забытьи. Ее охватило какое-то необъяснимое оцепенение. Но вот до ее слуха донесся знакомый рокот мотора, усиливавшийся с каждой секундой… Анка вдруг выпрямилась.
«Это он… Яшенька…» — и кинулась к окну, но увидела только косую тень, быстро пронесшуюся через улицу в направлении посадочной площадки.
Анка заперла дверь кабинета и уже на ходу бросила Бирюку:
— Поторопись со списком… я скоро вернусь…
— За список, Анна Софроновна, не беспокойтесь. Через час будет готов.
Анка вышла на улицу. Самолет сбавлял газ, шел на посадку. Из-за угла выскочил запыленный «газик». Шофер, увидев Анку, остановил машину, выпалил скороговоркой:
— Где секретарь райкома?
— В море.
— Эх, черт побери! — с досадой крякнул он.
— Да он скоро вернется. Вы поезжайте на МРС и ждите его там. Рыбаки обещали быть дома к обеду.
— К обеду? — ужаснулся шофер. Однако рывком сорвал с места машину и помчался к берегу…
Обливаясь по́том, Анка почти бежала. За хутором остановилась, перевела дыхание. Она видела: самолет, подпрыгивая, пробежал немного и остановился; вот летчик вылез из кабины, стал на крыло и спрыгнул на землю; техник-моторист, поговорив с ним о чем-то, скрылся в сторожке и вышел оттуда со свернутыми постельными принадлежностями. Прежде чем направиться к самолету, он протянул руку в сторону Анки, стоявшей на окраине хутора.
И тут-то в голову Анке пришла страшная мысль, от которой она ощутила во всем теле озноб…
«Да это ж он прилетел проститься со мной… Ну, конечно, проститься… Вот и моторист садится в самолет… Значит…» — и она опрометью бросилась навстречу летчику, не переставая кричать:
— Яша!.. Яшенька!..
Но вдруг она остановилась с широко открытыми глазами, безмолвная и окаменевшая… И рост, и размашистая походка, и коричневого цвета шлемофон — все напоминало о нем, о родном и любимом человеке, но лицо!.. Оно ей совершенно не знакомо.
— Простите, — козырнул летчик, — вы Анна Софроновна Бегункова?
Анка молча кивнула головой.
— Я от товарища Орлова… Он срочно отозван командованием… Вам, наверное, известно уже о вероломном нападении…
— Да, да! — как-то машинально проговорила Анка.
— Так вот… Он передал вам записку…
— Что? — вскрикнула Анка и ухватилась за руку летчика. — Где он?
— Я же вам сказал, он срочно отозван командованием. А вот записка вам от него.
— Ах, записка!.. Спасибо… — она разжала пальцы, выпустив руку летчика, взяла сложенный вчетверо листок, вырванный из блокнота. — Вы уж извините меня… — и стыдливо опустила голову.
— Ничего, ничего. Это вы извините. Я должен сейчас же улетать.
— Так скоро?
— Ни минуты больше не могу задерживаться. Прощайте! — и он пожал Анке руку.
— Вы увидите его? — спросила Анка.
— Не знаю. Может, и придется встретиться. Все может быть.
— Да, да… Вы обязательно должны встретить его… Скажите ему, что я… Да он и сам знает… — голос ее оборвался, и она отвернулась. Из глаз неудержимо хлынули слезы.
— Хорошо, Анна Софроновна! Я передам. Прощайте, — летчик побежал к самолету.
Анка почувствовала, как у нее внезапно слабеют, подламываются в коленях ноги, и она опустилась на жесткую, выжженную солнцем траву. Силы оставили ее. Она развернула записку и прочла наспех набросанные карандашом короткие строки:
«Милая, родная Аннушка!
Я очень тороплюсь. Жди письма. Це-
лую, люблю навсегда.
Яков».
— Куда же ты улетел, Яша?.. — сдерживая рыдания, прошептала Анка. — Когда же я теперь увижу тебя?.. Ах, счастье!.. Счастье… Ты только издали улыбаешься: мне, а в руки не даешься…
Еще до захода солнца на морском горизонте показалась флотилия Бронзокосской МРС.
Суда шли с разных сторон, и по мере их приближения к Косе интервалы между ними заметно уменьшались. Моторы работали с полной нагрузкой, и от набегавших волн, ударявшихся о форштевни, разлетались в стороны фонтаны сверкающих брызг.
Слева от «Буревестника» шли «Темрюк», «Азов» и «Ейск», справа — «Таганрог», «Керчь», «Бердянск», «Мариуполь». У самой Косы интервалы сократились настолько, что суда сблизились вплотную. Зотов сложил ладони рупором, крикнул с «Темрюка».
— Слыхали?
Дубов кивнул головой.
— Видать, придется сменить винцарады на шинели, а дубовые колотушки на винтовки!
— Нужно будет — сменим! — ответил Дубов. — А перед фашистской сволочью, головы не склоним. Это им не Франция и не Австрия, а Советская Россия!.. — и он поднял руку со сжатыми в кулак пальцами.
«Буревестник» обогнул косу и вошел в залив. Жуков стоял, прислонившись спиной к мачте, и смотрел на берег, усеянный людьми. Он не заметил ни одного взмаха платком, ни одной поднятой для приветствия руки, не услыхал: ни одного радостного возгласа, которыми обычно хуторяне встречали рыбаков, благополучно возвращавшихся с моря домой. Люди, пришибленные общим горем, внезапно обрушившимся на них, стояли печальные и безмолвные. И Жуков понимал, как неизмеримо велико это горе, как глубока боль, которую ощутил в своем сердце каждый советский человек, узнав о вероломном нападении гитлеровских разбойников…