— Ось и увесь наш моторный флот, — кивнул на мотобот Кавун.
Тюленев завел мотор, долго прислушивался к его веселому рокоту, заглушил и сказал Сашке:
— Мотор староват, конечно, но он еще послужит немного.
— А чего это вы, — взглянул Жуков на Кавуна, потом на Орлова, — своего гостя не ухой, а техническими блюдами потчуете?
— Я механик, — сказал Тюленев, — и меня это интересует.
— Вот оно что!.. Так что же вы дремлете, эмересовцы, приглашайте Василия Васильевича к себе на работу, — подсказал Жуков. — Предложите ему хорошие условия и — по рукам.
— За условиями дило не станет…
— Было бы согласие Василия Васильевича, а условия мы создадим ему хорошие, — поддержал директора Орлов.
— Ну как? — обратился Жуков к Тюленеву. — Согласились бы перейти на работу в нашу МРС? Или будете скучать по курским соловьям?
Тюленев замялся, развел руками:
— Это так неожиданно. Не знаю, право, что сказать… Но, откровенно говоря… Мне здесь нравится.
— А ближе познакомитесь со здешними людьми, вам еще больше понравится, — заверил Жуков.
— Однако ничего определенного я сказать не могу. У меня жена, теща, и все житейские вопросы мы решаем на семейном совете.
— Прекрасно, — сказал Орлов. — А вот и ваша жена.
К ним подходили Таня и Соня.
— Василечек… — возбужденно заговорила Соня. — Правда, здесь хорошо? Ты посмотри, какое море! Какой простор!
— Нравится? — спросил Жуков.
— Очень! — с жаром выпалила Соня.
— И вашему мужу нравится.
— Наши вкусы не расходятся. Иначе и не поженились бы.
— Это хорошо.
Таня познакомила Соню с Жуковым и Кавуном и сказала:
— Соне так понравилось у нас, что она согласна остаться здесь навсегда.
— Чудесно! — улыбнулся Жуков. — Значит, большинством голосов семейного совета вопрос решен положительно. Не так ли, Василий Васильевич?
Тюленев смущенно повел плечами.
— Какой вопрос? — спросила Соня, бросая взгляд то на мужа, то на Жукова.
— Мы предлагаем вашему мужу перейти к нам на работу. Условиями он будет доволен.
— Василечек, — кинулась к нему Соня, — и ты еще колеблешься?
— Ты хотела бы этого?
— Да.
— А как мама?
— Она перенесла столько потрясений в Курске, что будет рада уехать из этого города. Да еще куда? К морю!
Тюленев ласково посмотрел на жену и сказал решительно:
— Что же, Сонюшка, я согласен.
Все были довольны решением Тюленева. Сашка подошел к нему, сдвинул на затылок бескозырку и радостно заулыбался:
— Руку, братишка!..
Накануне первомайских праздников Тюленевы выехали в Курск. За ту неделю, что они гостили на Косе, Тюленев два раза выходил с Сашкой на «Медузе» в море, доставляя к месту лова и обратно к берегу рыбаков и баркасы. Кавун предложил ему должность заведующего мастерскими и попросил поработать на «Медузе» до прибытия флотилии сейнеров. Тюленев согласился.
В Курске Тюленевы пробыли десять дней. Пока Василий Васильевич оформлял свое увольнение с завода, Соня и мать упаковали домашние вещи и сдали в багаж. Домик свой, как советовала им Таня, они не продали, а поселили в нем родственников.
За эти десять дней Таня и Виталий организовали мужчин и женщин и привели Танину хату, пустовавшую пять лет, в надлежащий вид. Навесили новые двери, вставили стекла, починили крышу, отштукатурили внутри и снаружи стены, побелили их. Хата стала неузнаваемой: помолодевшей, чистой и опрятной.
Когда Тюленевы приехали на Косу и Сонина мать вошла в хату, она огляделась и облегченно вздохнула:
— Хорошо… И вид на море? — посмотрела она в окно.
— У нас из каждой хаты видно море, — сказала Таня.
— Хорошо, — повторила она.
— Ну, — обняла Соня мать, — я рада за тебя, мама.
— А я за вас, дети мои. Дай бог вам счастья и на новом месте.
— От бога счастья не дождешься, мама.
— Это я по старой привычке.
— Располагайтесь как дома, — сказала Таня.
— А ты не забывай приходить в гости в свою хату.
— Нет, Сонечка, не забуду, — засмеялась Таня и ушла.
На другой день возле Дома культуры собрался народ. Провожали Сашку, Проньку и их товарищей в Южнобугск. Прощаясь с Тюленевым, Сашка сказал:
— Пиши мне, Василь Василич, как будет чувствовать себя в мое отсутствие «Медуза». Старенькая она, так ты жалей ее.
— Все будет в порядке, — улыбнулся Тюленев.
Пронька стоял в сторонке с Килей Охрименко и нашептывал ей:
— Дубов и Жуков обещали помочь тебе. Сдашь за седьмой класс экзамены и паруси в город. Курсы краткосрочные. Вот и попадешь ко мне на сейнер радисткой. Поняла?
— Поняла, Прокопий Михайлович.
— Да называй ты меня просто по имени.
— С непривычки как-то не получается у меня… Потом, когда привыкну…
Их окликнули. Все уже сидели в кузове. Пронька встряхнул руку смутившейся Кили и побежал к машине. В последнюю минуту пришла Ирина и передала Сашке небольшую картонную коробку.
— Здесь порошки, таблетки, йод, бинты… В общем, все необходимое для дорожной аптечки. Пригодится.
— Спасибо, Ирина Петровна, за ваши заботы, — Сашка снял с головы бескозырку, прижал ее к груди и отвесил поклон. — Будем надеяться, что здесь, — постучал он пальцами по коробке, — в случае надобности мы обнаружим и пилюли?
— А какие бы ты хотел пилюли?
— Для присушки обаятельных девушек.
— Смотри, злой морячок, как бы ты сам в Южнобугске не присох к какой-нибудь девушке, — засмеялась Ирина.
Машина тронулась рывком. Сашка хотел еще что-то сказать, но потерял равновесие и под общий смех провожавших завалился в кузов.
Прибывших с Азовья рыбаков разместили в двух номерах гостиницы по восемь человек в каждом. Распорядок дня был установлен следующий: с семи до десяти утра они находились в распоряжении Семена Семеновича на верфи, где покоились на стапелях рождавшиеся под умелыми руками судостроителей сейнеры; в десять шли на завод и ежедневно по три часа изучали двигатель под руководством опытного механика; с тринадцати до пятнадцати часов — обеденный перерыв; с пятнадцати до девятнадцати азовчане занимались на курсах радистов. Вечерами они садились за стол, раскрывали общие тетради, просматривали сделанные за день записи, закрепляя в памяти все то, что видели и слышали на верфи, на заводе и на курсах радистов.
День был полностью загружен. Однако бронзокосцы и их соседи из Светличного и Мартыновки не жаловались на усталость. Их интересовало решительно все.
Пронька как-то заметил другу:
— А что, Сашок, не пригодились бы тебе те самые пилюли, которые ты желал обнаружить в аптечке, подаренной нам в дорогу Ириной Петровной?
— Безусловно, — согласился Сашка, набивая табаком трубку. — Вот она, присуха, — шлепнул он ладонью по общей тетради, лежавшей перед ним на столе. — Такая присуха, что никакими силами не отдерешь себя от нее.
По воскресным дням Сашка, Пронька и их товарищи два раза ходили на реку купаться — после завтрака и после обеда. Однажды на пляже мимо них прошли девушка и мужчина с черной пушистой бородой. Это были Олеся и Николай. Олеся пристально посмотрела на азовчан, а Николай отвернулся.
— Видал? — толкнул Пронька в бок Сашку. — Девушка высшего класса, а с каким-то бородачом вожжается. Ты посмотри, Сашок, какая у нее изящная фигурка… Талия осы… А ножки-то, ножки! Словно точеные…
— Вижу рыжую голову, — безразлично проговорил Сашка, а сам не отрывал напряженного взгляда от гибкого стана Олеси.
— Рыжая? Да у нее золотистые волосы. Это же редкость! Правда, товарищи? — обратился он к землякам.
— Красавица! — убежденно воскликнул кто-то из рыбаков.
— Слыхал? — не унимался Пронька.
— Слыхал, — приподнялся на локтях Сашка и нацелился прищуренным взглядом на Проньку. — А ты что же это, Прокопий Михайлович, вскружил Киле голову, надо полагать, клялся ей в верности, а теперь на других глазками постреливаешь?
— Ах ты клеветник эдакий, — укоризненно покачал головой Пронька. — Неблагодарный. Я о тебе пекусь. И очень сочувствую твоему горю.