— Эх, черт, вот незадача, это будет нелегко. А ну, пошли, — гаркнул Клеман на коней, вздыбившихся от резкого порыва ветра.
Метель усилилась, волны реки беспокойно заметались. Шестерка лошадей, запряженных в парадную карсту, фыркала, всходя на паром, взбрыкивала, испуганная шумом воды, металась в разные стороны, напуганная резкими порывами ледяного ветра, обжигавшего глаза и ноздри. Французские солдаты, ведущие коней, закутали им головы попонами и, подхватив под уздцы, потащили вперед, в то время как слуги толкали карету сзади.
— Эй! Давай! Еще! Пошел!
Флорису показалось, что они опять застряли в грязи, но он ошибся: скрипя и раскачиваясь, сопровождаемая криками и ругательствами, тяжелая карета вкатилась на паром, соединенный с противоположным берегом толстым канатом, и русские матросы с помощью огромных весел стали выгребать против течения.
Вновь раздались залпы из мушкетов, приветствовавшие карету посла. Мужики кланялись: «Счастья вам и процветания, ваши милости. Добро пожаловать на землю нашей святой матушки Руси». От волнения Флорис и Адриан закрыли глаза. Русские слова убаюкивали их. Они вновь возвращались в детство. Этот простой русский мужик был все такой же, по-прежнему называл «матушкой» свою страну и обращался к господам с почтением и одновременно фамильярно.
«Господи, как же я люблю Россию», — подумал Флорис, не подозревая, чья благородная кровь течет в его жилах. Но оба молодых человека улыбались матросам с таким видом, словно ни слова не понимали из их разговора, а Тротти, в действительности не понимавший ни слова по-русски, добродушно-покровительственным тоном произнес:
— Отлично, отлично, друзья мои, вперед!
О, его манера говорить дорогого стоила! Матросы оттолкнули паром от берега, и тот медленно закачался на волнах. Русские гулко ухнули, запели старинную песню, услышав которую Флорис вздрогнул.
«Душа принадлежит Богу, спина господину, голова царю».
Маркиз взял зеркало и принялся поправлять парик, укреплять треуголку и расправлять жабо. Но тут снаружи донеслись крики:
— Куда смотришь, дурак, не видишь, какое бревно плывет навстречу? — кричал какой-то мужик матросу, стоявшему на носу и управлявшему рулевым веслом. Матрос попытался направить паром в сторону, но именно в этом месте течение было особенно сильно; внезапно оно увлекло паром за собой, и огромный ствол дерева ударил плот в бок. От неожиданного толчка Тротти уронил зеркало:
— Боже правый, эти увальни сейчас нас опрокинут! — Больше он не успел ничего сказать. Раздался глухой звук, более всего напоминающий выстрел. Канат, соединявший паром с берегом, не выдержав маневров тяжелой махины, лопнул. Лошади с громким ржанием встали на дыбы.
«Господи помилуй!» — закричали матросы, потерявшие власть над плотом. Охваченный паникой Жорж-Альбер вскочил на голову маркиза, вцепился когтями в его парик, сорвал его и вместе со своей нечаянной добычей бросился на шею к хозяину; про себя он проклинал все реки и паромы на свете, а еще больше эти дурацкие путешествия. Флорис и Адриан хотели выскочить из кареты, чтобы помочь людям успокоить лошадей, но не успели. Все произошло в считанные доли секунды. Огромный черный конь в первой упряжке ухитрился скинуть с головы попону, и, увидев бурлящую реку, буквально обезумел. Яростно укусив державшего его под уздцы солдата, он взвился на дыбы и бешено рванул упряжку, сметая все на своем пути. Ошалелые лошади ринулись за ним, круша копытами позолоченные бортовые заграждения.
Тротти невозмутимо произнес:
— Какая жалость, что я не умею плавать.
Флорис и Адриан прокричали ему что-то, но он не расслышал, хотя про себя решил, и справедливо, что это были слова утешения; внезапно потерявший равновесие паром перевернулся и увлек карету в черные волны Даугавы. На берегу раздался вопль ужаса. Генерал Бисмарк, затянутый в роскошный парадный мундир, весь увешанный орденами, от неожиданности уронил монокль. Представив себе, какие последствия повлечет за собой гибель посла Франции в мутных водах реки, он принялся выкрикивать приказ за приказом:
— Берите лодки, забудьте про мужиков, выловите мне тех, кто сидит в карете, иначе каждый получит по сто ударов кнутом!
Он бегал вперед-назад по берегу, и медали на его груди часто и жалобно звенели. Солдаты, подгоняемые угрозой кнута, спускали на воду лодки.
— Ах ты Господи, маленькие мои, — причитал достойный Грегуар, выдирая у себя клочья седых волос, — ах, господин граф, ах, господин шевалье!
Забыв о том, что он также не умеет плавать, он уже хотел броситься в воду, однако Федор и Ли Кан властно отшвырнули его назад.
— Остановись, Старая Осмотрительность, вода слишком холодна.
И два товарища — казак и китаец, — скинув сапоги и шубы, бросились в воду, опережая лодки. Коса Ли Кана заколыхалась на волнах. Федор, борясь с быстрым течением, кричал:
— Мы здесь, миленькие мои, здесь!
Но ни Флорис, ни Адриан не могли услышать его. Ледяная вода мгновенно затопила карету, пригвоздив к сиденьям всех, кто в ней находился, и не давая им двинуться с места. Флорис успел засунуть Жоржа-Альбера под камзол, и, отфыркиваясь, подумал:
«Вот теперь мы действительно похожи на идиотов: явиться в Россию промокшими до самой нитки!» Флорис все еще не осознал, какая опасность им грозила. Посольская карета, этот позолоченный саркофаг со стеклянными окнами, медленно шел ко дну и наконец опустился на мягкий речной песок. Вихревое течение прекратилось. Всегда хладнокровный Адриан лихорадочно размышлял, как им выбраться. Он сделал знак Флорису, и они вместе сильными ударами сапог разбили окошко кареты. Флорис схватил лежавшего на сиденье и потерявшего надежду на спасение Тротти под мышки, а Адриан — за ноги, и молодые люди начали медленно всплывать на поверхность. Подъем показался им невероятно долгим. Флорис чувствовал, как у него от недостатка воздуха колотится сердце, звенит в ушах, а Жорж-Альбер сильно царапает ему кожу. Внезапно струя свежего воздуха ударила ему в лицо. «Спасены!» — подумал он, но, оглядевшись, увидел, как в воде барахтаются несчастные матросы, мужики и солдаты, в большинстве своем не умевшие плавать. Поддерживая над водой голову Тротти, Флорис поплыл на спине, чтобы и Жорж-Альбер мог дышать. Свежий воздух вывел маркиза из забытья, и он начал судорожно барахтаться в воде. Обессилевший Флорис пробормотал: «Тысяча извинений, маркиз», — и ударом кулака вновь отправил Тротти в страну грез. Тут рядом из воды вынырнул Адриан и крикнул:
— Отлично, я сейчас помогу тебе!
— Не стоит, лучше займись остальными, — ответил Флорис, и, с трудом переводя дыхание, улыбнулся, услышав:
— Майский Цветок, барчук, миленький, мы здесь.
Не удивившись, что товарищи уже плыли ему на выручку, Флорис вручил им Тротти и Жоржа-Альбера: оба были без сознания. Отвергнув предложенную Федором и Ли Каном помощь, он прерывисто произнес:
— Вон там уже спустили на воду лодки, доставьте в них этих двоих.
Борясь с яростным течением реки, Флорис поплыл к несчастным тонущим мужикам. Адриан уже выловил из воды беднягу Клемана, посольского кучера, чей широкий плащ, быстро отяжелевший от воды, едва не стал его погребальным саваном. Рассекая волны, Флорис схватил за волосы одного из мужиков и втащил его в лодку. Затем он поплыл туда, где над водой показалась рука, казалось, тянувшаяся к нему навстречу, и вскоре вернулся еще с двумя утопающими: они так яростно колотили по воде руками и ногами, что ему пришлось оглушить их так же, как Тротти. Флорис доставлял спасенных к лодкам, а солдаты втаскивали их на борт. Они хотели втащить на борт и Флориса, но он, не имея сил ответить, лишь отрицательно махнул рукой и поплыл к очередной жертве крушения, в то время как к другому борту подплыл Адриан, таща за волосы еще двух наглотавшихся воды мужиков.
С берега генерал Бисмарк с явным неудовольствием наблюдал за этой сценой.
— Кто эти сумасшедшие, черт их подери, — цедил он сквозь зубы. — Чего они лезут не в свое дело? Спасать каких-то мужиков. Фи! Mein Gott[4], как это глупо!
4
Мой Бог (нем.).