— А пироги, которые вы, господин граф, изволили еще раз попробовать, — продолжила разговор Генриетта, обращаясь к Адриану, — это такое печеное тесто с начинкой из различных сортов мяса.
Флорис внимательно посмотрел на брата и заметил, что Адриан, несмотря на свой флегматичный и бесстрастный вид, также более поглощен действием, совершавшимся под столом, нежели кулинарными рассуждениями юных полек.
Жорж-Альбер, довольный тем, что сумел помочь Флорису, продолжил свой ужин, но, увидев, что Адриан испытывает такого же рода затруднения, решил помочь и ему.
«С ними и поесть некогда, даже страшно подумать, что бы они без меня делали», — размышлял маленький зверек. Чтобы придать себе уверенности, он прижал к груди бутылку с вином и отхлебнул из нее немалый глоток; затем подал краешек юбки Адриану.
— А вот каша, господин шевалье, — продолжала Филиппа, — она варится на воде, а потом поливается маслом: она заменяет нам хлеб.
Флорис, непонимающе рассмеявшись при виде каши, был уже почти у цели, так как Филиппа — то ли из-за отсутствия скромности, то ли из-за полного неведения — даже не пыталась воспрепятствовать руке молодого человека продвигаться все выше по ее бедру. Но в решающий момент ковенский воевода встал и начал произносить семнадцатый тост.
Флорис с сожалением оставил бедро Филиппы, и, следуя примеру сотрапезников, встал, держа в руке бокал.
Все уже выпили за здоровье короля Франции, королевы Франции, сегодняшнего польского короля Августа, вчерашнего польского короля Станислава, отца французской королевы, урожденной польской принцессы… за здоровье маркиза Жоашена Тротти де Ла Шетарди, графа Адриана де Карамей и шевалье (согласно правилам польского этикета), самого воеводы, его пышнотелой жены, его юных дочерей (согласно правилам французского этикета) и после этого традиционного обмена любезностями начали пить за величие польской армии, за польскую землю, за дружбу между Францией и Польшей, за покойную русскую императрицу Екатерину, супругу Петра Великого, польку по происхождению. Этот тост не вызвал энтузиазма Флориса и Адриана; они еще не забыли, с какой ненавистью эта женщина преследовала их мать и их самих, когда они были еще детьми[3].
Воевода с улыбкой оглядел собравшихся и, подняв руку с кубком, провозгласил:
— За здоровье ее императорского высочества регентши Анны, владычицы российской.
Флорис чувствовал, что колени его дрожат, и не мог понять, почему — то ли от выпитого вина, то ли от присутствия рядом очаровательной Филиппы. Адриан был невозмутим, а Тротти как всегда надменен и подтянут. Все залпом опустошили свои бокалы и сели; Флорис и Адриан вернулись к уже упомянутому нами занятию, Тротти попытался отвоевать свое место у пышнотелой воеводихи, а Жорж-Альбер, сидя под столом среди юбок, ухитрился основательно набраться. В тот момент, когда рука Флориса уже скользнула между нежных бедер Филиппы, воевода встал и, хитро улыбаясь, произнес:
— Господа, предлагаю вам выпить за ее августейшее императорское высочество, царевну Елизавету Петровну. Пусть она помнит, что батюшка ее — царь Петр Великий, а в жилах матушки текла польская кровь; да и друзей ей тоже не занимать.
Винные пары мгновенно улетучились из головы Флориса; он увидел, что светлый лукавый взор воеводы направлен прямо на маркиза, и понял, что не напрасно их пригласили в этот дом и все тосты были всего лишь прелюдией некоего по-настоящему важного сообщения. Адриан, также все понявший, взглянул на Флориса. Оба одновременно посмотрели на Тротти. Маркиз поднимал свой бокал, в упор уставившись на воеводу.
— За царевну Елизавету. Пусть она знает, кто ее истинные друзья, — продолжал поляк.
Тротти, еще секунду назад казавшийся совершенно пьяным, мгновенно выдохнул пары токайского и вновь обрел свой острый ум, как и подобает послу. Однако толстая жена воеводы чуть все не испортила.
— Ах, к чему вы все это говорите, господин воевода? Вы уже уморили всех своими скучными тостами, в которых, ей-Богу, нет никакого смысла. Если кто-нибудь хочет выпить за здоровье регентши, которая нена…
— Замолчите, глупая женщина, лучше узнайте, кто это так шумит на кухне, и прикажите им прекратить. Мне надо поговорить с этими господами.
Флорис и Адриан молили Бога, чтобы воевода не догадался, что они понимают каждое его слово.
Толстуха хлопнула в ладоши и кликнула по-французски:
— Капитан Потоцкий, что там за шум?
— Великая княгиня, — ответил капитан на своем отвратительном французском, — там идет маленький спор, кто является лучшим танцором — казак Федор, китаец Ли Кан или я, капитан Потоцкий. Господин Грегуар, благородный интендант их милостей, вместе с солдатами, кухарками, поварами и слугами-поляками должны решить этот вопрос. Это, великая жена великого воеводы, великая французско-польская дружба.
— Я не возражаю, — миролюбиво согласилась матрона, — но радуйтесь как-нибудь потише, иначе я всех прикажу высечь.
Усы бедного капитана сразу обвисли, и он, понурив голову, вышел.
Флорис снова сел. В ушах у него гудело. Стол медленно кружился, однако он удивился, сколь яростно сопротивляется его организм воздействию алкоголя.
Филиппа властным жестом взяла его руку и вернула ее туда, где она находилась перед двумя предыдущими тостами, то есть в самый нежный и самый жаркий уголок ее тела. Молодой человек задрожал от желания и едва не потерял голову — столь страстно ему хотелось схватить Филиппу и сжать ее в объятиях. Адриан, поняв, что творится в голове брата, строго взглянул на него и тем самым в очередной раз спас от совершения непоправимой глупости. Адриан самым непостижимым образом имел абсолютную власть над братом, и тот, сразу протрезвев, принялся слушать воеводу.
— Здесь, в Польше, наша радость поистине велика, ваша светлость, ибо наконец мы видим перед собой чрезвычайное французское посольство, направляющееся в Московию. Наш великий король Август, да хранит его Господь, заранее ликует, так как уверен, что теперь регентша и ее министры несомненно подпишут договор с Францией, который не может не быть благоприятным для нашей любимой страны.
Флорис решил, что сейчас воевода поднимает еще один тост за свою любимую родину, однако этого не произошло.
Адриан размышлял, любуясь цветом токайского в своем бокале. Он понял, к чему ведет воевода, и ждал, как будут разворачиваться события. Флорис вздрогнул: маленькая ножка Филиппы вновь пошла в атаку. Он еще немного выпил, чтобы придать себе мужества, и сдавил руку девушки.
— Есть люди, — продолжал воевода, — которые хотели бы видеть на троне царевну Елизавету, потому что в жилах ее течет польская кровь, но король Август верен регентше Анне. И он никогда бы не стал помогать мятежникам, даже если бы их поддержала какая-нибудь великая иностранная держава.
Адриан без труда понял истинный смысл слов воеводы:
«Если произойдет государственный переворот, мы будем только счастливы и готовы помочь вам».
Воевода поднял руку. Слуга вновь наполнил его кубок, и знатный поляк продолжил:
— Что ж, жизнь идет. Ах, совсем забыл, господин посол, и вы, господа: по счастливой случайности один из моих близких друзей является врачом царевны Елизаветы. Да, он родом из Ганновера. Двадцать пять лет назад он спас мне жизнь, излечив от тяжелой четырехдневной лихорадки. Вы меня очень обяжете, если передадите ему привет от воеводы из Ковно. Помню, как однажды я научил его старой народной польской песенке. С каким уморительным акцентом он исполнял ее! Да вот она, послушайте:
3
См. роман «Флорис, любовь моя». — Прим. автора.