Суния закрыла глаза руками. Некоторое время слышалось лишь ее тяжелое прерывистое дыхание. Затем она заговорила снова, но ее голос звучал как-то странно, плоско, безжизненно, словно она обрубила нить, связывающую сердце с разумом.
— Сначала залаяли наши псы, и мы насторожились, но они появились так внезапно, что у нас не было никакой возможности спастись. Эти грязные подонки окружили нас еще до восхода солнца. Несколько наших стали бросать копья, но большинство не успели. Римляне не дали времени. Наверное, разверзлись небеса, и рука Водана, разгневавшегося на наш народ, жестоко наказала нас. Не успели мы опомниться, как легионеры стали бросать в нас свои тяжелые копья, которые пригвоздили половину наших людей прямо к повозкам, как быков на вертела для костра. Я видела, как в огонь бросали младенцев, как убили копьем мою мать. Как только Фрия позволяет таким чудовищам ходить по земле!
— А Ромильда? — осторожно спросила Ауриана. У нее возникло ощущение, будто она идет по тропинке, на которой лежит мертвое тело. Но в глубине души все же теплилась надежда.
— Она уцелела после первой атаки римлян. Я помню, как она пыталась перекричать шум и гвалт. «Мир! Мы идем с миром!» — кричала она, — Суния замолчала, закрыла глаза и зарыдала. — Ромильда билась, как одержимая. Она убила трех или четырех римлян своим копьем, прежде чем эти подонки сумели поразить ее.
— Ромильда! — прошептала Ауриана. — Она была добра и великодушна. Когда с этой войной будет покончено, я сама позабочусь, чтобы ей устроили самые торжественные похороны. Какое несчастье!
Суния продолжала.
— Я ужасная трусиха и осталась в живых потому, что съела слишком много куриных сердец. Мне следовало хоть раз попробовать медвежьего сердца. Я побежала в хвост обоза, забралась под повозку и пролежала там, пока все не кончилось. Я видела, как погибают мои соплеменники, родственники и друзья, но ничего не могла поделать, чтобы остановить этот ужас. Их накалывали на копья, рубили мечами. Потом мою повозку подожгли, и мне пришлось выползать наружу. К счастью, все эти кровопийцы уже ушли, а я оказалась среди трупов. От моей семьи остались лишь кровавые клочья из мяса и костей, разбросанные по повозке. Я — самая отвратительная предательница.
— Ты невинна, как новорожденный младенец, — уверила ее Ауриана. — Не волнуйся так. Что бы ты смогла сделать? Ведь твоя мать не учила тебя метать копья.
Переживания Сунии заставили Ауриану подумать и о своей вине.
Снаружи до них стали доноситься какие-то непонятные звуки, становившиеся все громче и громче. Ауриана догадалась, в чем дело. Это многие десятки женщин оплакивали смерть своих близких. Они голосили и выли на разные лады, и впечатление складывалось такое, словно весь этот шум исходит откуда-то снизу, словно из преисподней, покрытой курящимся дымом. Отчаяние распространилось среди обитателей крепости, как чума. Ауриана весь день не замечала этого настроения. Она была занята рассылкой посланий в деревни тех племен, которые издавна считали их друзьями и вели с ними товарообмен. Она была готова отдать что угодно за еду.
Когда солнце скрылось за верхушками сосен, к ней подошел Витгерн.
— После полудня от нас сбежало больше четырех тысяч человек. Ты должна поговорить с ними!
— Сбежали? Они сумасшедшие! Куда же они думают податься отсюда?
— Некоторые отправились прямиком к римлянам, другие забрались еще дальше в горы.
— Кавалерия переловит и перебьет их поодиночке.
— Им, наверное, теперь уже все равно. Они надеются, что до тех пор смогут найти себе пропитание. Им надоело жрать крыс и белок. Зигвульф пугает их, но в этом больше вреда, чем пользы. Ты — их Дочь Пепла. Они будут слушать тебя, как никого другого. Поговори с ними.
Ауриана послушно одела свою короткую тунику из мягкой кожи молодого оленя, подпоясалась сыромятным ремешком для меча и взяла копье. Никаких надежд она уже не питала, но война и связанная с ней постоянная готовность нанести и отразить удар стали неотъемлемой чертой ее характера. Вот и теперь она схватила оружие, подобно утопающему, который, не умея плавать и пытаясь спастись, хватается за что попало.
«Поговори с ними! Витгерну нужно было сказать прямо — обмани их. Но я не могу. Витгерну это не понравится, но ничего не поделаешь. Горькую правду нужно принимать такой, какая она есть».
Она возложила ладони рук на вырезанную из дерева фигурку Фрии, врытую в землю в середине ее палатки и стала молиться.
— Великая и милосердная мать наша! — тихо шептала она. — Дай мне силы удержать мой народ вместе… чтобы, если понадобится, мы могли умереть вместе.
Затем она широкими уверенными шагами отправилась в центр крепости, движимая чувством острой ненависти, но не к беглецам, которых ей было жаль, а к римлянам. Вокруг уже бурлило, переливалось людское море. Она заметила, что Коньярик, Труснельда и Зигвульф стояли перед воротами, как бы загораживая собой выход. Зигвульф грубыми окриками останавливал тех, кто пытался его обойти. Его слова, похожие на удары кнута, отчетливо выделялись на разноголосом фоне толпы. Коньярик улыбался, поблескивая ровными рядами белоснежных зубов. Будучи похитрее, он применял иную тактику, которая включала в себя обещания, которые были заведомо невыполнимыми, и безудержную лесть. Но и ему пришлось на время оставить свою маску обворожительного и рассудительного вождя и извлечь из глубин души истинные, суровые чувства. Труснельда с распухшим от слез лицом выкручивала себе руки, изображая королеву-мать, которая превратилась в нищенку за одну ночь.
Ауриана поднялась на перевернутую вверх дном конскую кормушку. Воины стояли группами. Одни образовывали группы по родственному признаку, другие — по принципу боевого товарищества. Пришли сюда и вооруженные жрецы, составлявшие обособленную группу.
На лицах почти всех соплеменников Аурианы, собравшихся сюда в роковую минуту, была написана растерянность.
«Пленники, ожидающие казнь, выглядят точно так же», — подумала Ауриана.
Кое-кто, задрав головы в серое небо, произносил молитвы. Матери с окаменевшими от горя лицами прижимали к себе детей и никак не могли заставить их прекратить плач и завывания. В самом центре вечевого круга несколько жен воинов водили ритуальный хоровод вокруг жертвенного огня и нараспев произносили заклинания. Их лица были вымазаны углем, волосы распущены, а все украшения сняты и брошены в огонь в надежде задобрить Водана и смягчить его гнев. Вид этих женщин болезненно отозвался в душе Аурианы. Их бледные, исхудавшие лица делали их похожими на привидения.
«Да, — подумала она, — наши человеческие чувства, вот что нас украшает, а не побрякушки на шее».
Вскоре фигура Аурианы стала привлекать всеобщее внимание. Люди, уставшие от лишений и отчаяния, заметили в ее обычно добрых и нежных глазах гнев и ярость. В крепость ворвался крепкий ветер и загулял по палаткам и шалашам, закачал деревья и захлопал плащами воинов, словно знаменами. Но в остальном теперь вокруг Аурианы господствовали тишина и спокойствие, которые, казалось, бросали вызов природной стихии. Холодный, целеустремленный гнев, который исходил от нее, начинал ободрять людей, вселять в них уверенность. Многие верили в святость своей предводительницы и искренне полагали, что она способна остановить легион. Они подтягивались к Ауриане, как будто собирались вокруг костра, стремясь к его живительному теплу. С севера наплывала огромная туча, словно символизирующая сгущающуюся вокруг них тьму.
— Друзья мои! — громко воскликнула Ауриана.
Все разговоры и перешептывания окончательно замолкли.
— Я узнала, что четыре тысячи воинов бросили оружие и позорно бежали от нас.
Витгерн довольно заулыбался. Он подумал о том, что сколько бы злых духов ни пробралось в лагерь, один этот голос уничтожит всех. Какой же великой должна быть любовь богов к ней, если они даровали ей такую силу убеждения!
— Эти четыре тысячи забыли, кто они и что покидают священную землю. Римляне в достатке обладают всеми мыслимыми благами и богатствами на севере. Они не могут отнять у нас наши сокровища, потому что у нас их нет, но им могут достаться наши души… Неужели мы так легко расстанемся с ними?