Скоро прибыл и сам Зигвульф. Он узнал обо всем и подтвердил, что Валест — законченный лжец. Однако и он говорил, что перед ним протащили тело, которое сильно смахивало на Одберта. Голова была разможжена топором, а лицо было обезображено до неузнаваемости. Но тем не менее, Зигвульф клялся Воданом, уверяя, что узнал его грязные, светло-рыжие волосы, свисающие космами, похожее на бочку брюхо и колени, выпиравшие в разные стороны. Кроме того, на трупе была одежда вождя, хотя кольца и украшения, положенные ему по рангу, исчезли.
— Тогда почему этот труп не может быть трупом какого-нибудь вождя херусков? — поинтересовалась Ауриана.
— Я не могу сказать. Но Одберт и все его люди были вместе. Все они погибли. Если это был не его труп, то значит он лежал в общей куче. Но по-моему, это все же был он. А вообще-то какая разница? Ведь его больше нет в живых.
— Ты прав. Но только в том случае, если он действительно мертв.
Три дня спустя хозяин какого-то хутора на сорных пастбищах, находившегося в трех днях пути, принес совершенно другие известия. Он утверждал, что видел Одберта живым через десять дней после победы Зигвульфа в Деревне Вепря. Хуторянин видел его в одном из горных селений.
— Я знаю лицо этого негодяя не хуже, чем лицо моей матери. Я когда-то служил в дружине Видо, — пояснил он.
Еще он добавил, что проехал вместе с его людьми часть пути и слышал, как Одберт похвалялся, что при его появлении в римском лагере ему будет оказан прием, достойный союзника.
— Как ему удалось избежать смерти в схватке с воинами Зигвульфа?
— Его с ними не было. Правда, этот боров был рядом и прекрасно слышал крики своих погибающих воинов. Сам же он в это время забавлялся в шалаше с молодой девчонкой-рабыней. Поэтому-то он не достался Зигвульфу.
Ауриана с трудом смирилась с этой новостью. Ей бы очень хотелось, чтобы с Одбертом было покончено навсегда.
— Увидев трупы, он сразу же дал деру на юг, — продолжал хуторянин. — Я натолкнулся на него, когда он прятался в погребе под обломками спаленного дома. С ним было еще четыре человека.
Ауриана передала Витгерну все, что слышала.
— Тогда, — заметил Витгерн, — получается, что этот человек представился римлянам уже после того, как они объявили о его смерти.
— Да. И они вполне могли принять настоящего Одберта за какого-нибудь ловкого прощелыгу, который решил извлечь выгоду из своего сходства с погибшим.
— Может быть, и так. К тому же он наверняка весь извалялся в грязи, лишился своих побрякушек, а его одежда превратилась в лохмотья. А кто теперь в крепости знает его в лицо? Паулины больше нет. Если этот человек скажет: «Я Одберт», ему могут ответить: «А я Нерон».
Ауриана уже потеряла всякую надежду и была склонна считать, что правде соответствовала самая неприятная версия случившегося, а не рассказ Зигвульфа и тем более похвальба Валеста.
Проклятье продолжало действовать. Предательский поворот судьбы поставил справедливую месть за грань реального. По мнению Аурианы с Одбертом скорее всего будут обращаться как с пленником. Его могут убить для того, чтобы Император получил желанный предлог для триумфальной процессии, а могут даже продать в рабство. В последнем случае он канет в безвестность, и ее жажда мести так и останется неудовлетворенной. Она даже не будет знать его дальнейшую судьбу.
Бальдемар! Неужели твоя душа даже сейчас страдает в дупле Пораженного Молнией Дуба, не будучи политой кровью врага?
Она попыталась помешать распространению слухов о спасении Одберта, но все ее усилия привели к обратному результату. Рассказ старого хуторянина вскоре стал известен всему племени. Дурные вести распространяются как семя по ветру. Люди во всех деревнях и поселках шушукались между собой, обсуждая последствия, которые могло оказать это событие на судьбу племени.
По мере того, как осень шла на убыль, Одиннадцатый легион Клавдия продвигался все ближе и ближе к новому пристанищу хаттов и, наконец, начал строить укрепления почти у подножия Тавнских гор. Работы велись под прикрытием многочисленных батавских вспомогательных отрядов.
Воинам Аурианы удалось провести одну успешную атаку на фуражиров. В другом случае они повредили только что сооруженную дорогу, устроив обвал, которым кроме того убило многих солдат. Но эти успехи имели только локальное значение и не замедлили продвижение римлян.
На седьмой день после того, как Ауриана встретилась с Гвалой, жена одного из воинов сходила за водой к источнику, расположенному недалеко от ворот горной крепости и, вернувшись, стала утверждать, что видела, как воды родника превратились в кровь. Труснельда истолковала этот факт по-своему. Она сказала, что где-то земли их предков обагрились кровью хатта.
Однажды поздним утром, когда все поедали свои обычные порции сала и лепешек с бараньим жиром, а также кашу, подслащенную медом, у ворот послышался звон колокола и призывы о помощи.
Привратник, стоявший на валу, посмотрел вниз и увидел трех окровавленных, перепачканных сажей путешественников. Приглядевшись, он понял, что это женщины. Их руки и ноги были наспех перевязаны, а одежда изорвана. Две из них находились в довольно тяжелом состоянии и ехали на лошади. Третья сохранила достаточно сил, чтобы идти пешком и вести лошадь под уздцы.
— Дочери смерти! — прокричал привратник. — Кто вы?
— Мы из обоза с припасами, — ответила та, что покрепче. — Именем Бальдемара открой!
Ауриана и Зигвульф посовещались между собой, а затем приказали привратнику открыть ворота.
Зигвульф помог ехавшим верхом слезть с лошади, и их унесли в шатер знахарки. Женщина, которая шла пешком, бросила уздечку и, подбежав к Ауриане, схватила ее за руку. Ее тело затряслось в конвульсивных рыданиях.
— Выколи мне глаза! — ныла она. — Я не хочу больше ими видеть!
— Суния! — ахнула Ауриана.
Лицо Сунии так распухло, что ее невозможно было узнать.
— Все мертвы, — еле выговорила она, громко рыдая.
— Что ты говоришь?
Ауриана стала догадываться, что произошло нечто страшное, возможно, самое худшее, чего она опасалась. Все обитатели крепости потихоньку подтянулись поближе, с испугом посматривая то на рыдающую женщину, то на Ауриану.
— Погибли все, кто сопровождал обоз. Ромильда убита. В живых остались лишь мы трое. Эти волки обнаружили нас, — Суния рухнула на колени. — Убей меня. Я недостойна жить.
Ауриана заставила Сунию встать и обняла ее. Ей показалось, что на голову обрушился весь небосвод.
«Мы обречены, — подумала она. — Нам переломали хребет. Какие свирепые эти римляне!»
Поддерживая Сунию, Ауриана помогла ей добраться до палатки Труснельды. Состояние Сунии внушало серьезные опасения, потому что подол ее юбки из домотканой шерстяной материи насквозь промок от крови. Однако Труснельда вскоре установила, что Суния страдала в основном от сильных, но поддающихся лечению ожогов и душевного потрясения. Она то рыдала, то разражалась истерическим смехом. Юбка же перепачкалась в крови оттого, что у Сунии случился выкидыш.
Ауриана и Витгерн просидели с несчастной женщиной всю ночь. Она скулила, как щенок, и не отпускала руку Аурианы, изредка погружаясь в полный кошмаров сон. Одна из спутниц Сунии скончалась той же ночью от тяжелой раны — римский меч проткнул ей легкое. Другая женщина была еще жива, но Труснельда предсказала, что ей отпущен короткий срок. Знахарка определила это с помощью лука. Женщину покормили густым луковым отваром, а затем Труснельда понюхала рану. Учуяв запах лука, она поняла, что в животе несчастной есть серьезное кровотечение. Труснельда сказала Ауриане, что это всегда смертельно, и им остается только постараться максимально облегчить ей предсмертные муки, давая мандрагору.
К утру следующего дня Суния попила немного меду и обрела достаточно сил, чтобы связно рассказать о случившемся.
— Они нашли нас перед рассветом, — говорила она натруженным шепотом. — Даже самый подлый враг дает возможность сдаться и спасти свои жизни.