Ауриана бросила смущенный взгляд на проснувшихся дружинников, которые все слышали, и поняла, что они придерживаются тех же мыслей, что и Торгильд.
После этого происшествия Ауриана решила порвать близкие отношения с Децием. Ей нелегко было принять такое решение, ее чувства сопротивлялись, но она не могла поступить иначе в подобных обстоятельствах.
«Они верят в мою святость, — рассуждала Ауриана. — И я не могу так подло обманывать их доверие».
Теперь, когда она больше не считала себя умершей для соплеменников, необходимо было следовать законам и обычаям, принятым среди ее народа.
Хотя ее решение было твердым, она не могла отделаться от мысли, что законы ее родной земли представляются ей теперь старым тесным платьем, из которого она выросла.
Ауриана не знала, что слишком поздно приняла свое решение, и что тучи уже сгустились у нее над головой.
Когда Ауриана преподнесла Гейзару лишь символический дар, состоящий из нескольких захваченных в бою мечей римских легионеров, для того, чтобы жрец посвятил их богу Водану в священных рощах, — в то время как львиную долю трофеев она раздала бедным нуждающимся воинам — разъяренный Гейзар проклял ее перед всеми жрецами и жрицами бога Водана. И теперь, зная о твердом намерении Гейзара уничтожить ее, Ауриана вынуждена была постоянно ходить в сопровождении телохранителей — двадцати дружинников.
Когда в воздухе замелькали первые снежинки, и воды покрылись тонким льдом, до хаттов дошло известие о том, что нового Императора признал весь мир. Вскоре после этого к Гейзару явилась одна из жриц Священной Девятки, возвратившаяся из крепости Могонтиак, куда ходила в качестве посланницы. Она принесла новый эдикт от Императора Домициана. Никогда еще императорские эдикты не вручались хаттам, это было неслыханное дело. Поэтому народ племени пришел в сильное негодование. Перечень законов должны были огласить на следующем общем собрании всего племени.
Утром того дня, когда должно было состояться большое собрание Новой Луны, Деций отправился со своего клочка земли, который подарил ему Зигвульф, к усадьбе Бальдемара для того, чтобы помочь Ателинде и рабам нагрузить повозку в дальний путь до Священного Дуба — места проведения собраний племени. Деций был удивлен, когда Ателинда сказала ему, что Ауриана все еще спит, — ведь солнце стояло уже довольно высоко. Ателинда объяснила, что Ауриана почувствовала себя ночью плохо и, по-видимому, заболела.
Деций нашел ее в северном крыле жилого дома на ложе за плетеной из ивовых прутьев перегородкой. Она крепко спала, погруженная в тяжелый недужный сон, укрытая целым ворохом овчин. Несколько мгновений он любовался ее лицом, чуть освещенным проникающим сквозь соломенную крышу рассеянным солнечным светом. Выражение ее лица было безмятежным и невинным. «Это создание трудно представить себе разъяренным на поле кровопролитной битвы, — размышлял Деций, — трудно поверить, что ее влечет к мечу так же, как других женщин влечет к шелкам и любовникам».
— Ауриана, — произнес он и дотронулся до — как ему показалось под кучей овчин — ее ноги. Она зашевелилась, что-то пробормотала со сна, а затем вдруг села на ложе и, неожиданно бросившись к Децию, припала к его груди.
— Не надо, — бормотала она что-то несвязное, находясь, должно быть, все еще между сном и явью. — Я не убивала его… Меня больше не считают виновной!
— Прекрати! — прошептал Деций и слегка встряхнул ее за плечи. — Очнись. Конечно, ты не убивала его. Проснись!
Деций давно привык уже к таким состояниям Аурианы. И еще когда они жили вместе в лесу, научился успокаивать ее и приводить в себя. Сначала взгляд Аурианы был совсем потерянным, а затем ее глаза начинали наполняться все большей уверенностью и самосознанием, как будто вместе с пробуждением она вновь возрождалась к жизни, становясь прежней Аурианой. Неожиданно она резко поднялась на ноги.
— Нынешнее собрание племени нельзя пропустить, оно будет очень важным для нас, — произнесла Ауриана и начала быстро расхаживать по помещению, собираясь в дорогу. Она остановилась у бронзового тазика, чтобы сполоснуть холодной водой свое лицо, а затем присела на корточки у дубового сундука и начала рыться там среди аккуратно сложенной одежды, разыскивая свое платье из белой шерсти и серый плащ. — Мы должны спешить.
— Ауриана, подожди, — старался остановить ее Деций, но безрезультатно. — Взгляни на меня, что с тобой? — он схватил ее за руку. — Ателинда сказала, что тебе было плохо сегодня ночью. Что случилось?
Она открыто встретила его взгляд, и он заметил полное тоски и грусти выражение ее глаз, затем она резко отвернулась.
— У нас нет времени…
— У нас достаточно времени!
Она покачала головой, но Деций не отставал от нее. Он усадил ее рядом с собой на груду овчин.
— Пусть я покроюсь мхом и лишайником, но я не сдвинусь с места, пока ты мне не скажешь в чем дело.
Ауриана уставилась в пол, а затем быстро прошептала, как будто нанося смертельный удар со стремительностью, делающей его милосердным.
— Так слушай же, Деций. Я беременна.
Деций вздрогнул от неожиданности, а затем начал быстро озираться по сторонам, как бы проверяя, что их никто не подслушал. Однако поблизости никого не было, кроме Мудрин, неторопливо помешивающей что-то в горшке, стоявшем на огне. Но ей можно было доверять.
— О Немезида! — прошептал Деций. — Это же смертный приговор!
Он обхватил голову руками и надолго застыл в этой позе, не произнося ни слова.
— Ты не должен бояться за меня, Деций. Моя жизнь в руках Фрии!
— Твоя жизнь в руках Гейзара, маленькая глупышка. Боги слишком далеко! — он снова взглянул на нее. — Ты не можешь родить ребенка от чужеземца! — зашептал он с горячностью. Он очень осторожно взял ее руки в свои ладони, как будто это был хрупкий новорожденный ягненок. — Если бы подобное случилось с нами где-нибудь в другом месте, каким бы счастливым чувствовал бы я себя! Но здесь… Даже Ателинда и все твои родичи обвинят тебя в совершении страшного преступления. Единственным человеком которого обрадует эта весть, явится ваш вшивый жрец! Теперь-то ты у него в руках — с каким злорадством он прикажет предать тебя смерти! Ты должна отправиться к Зигдрифе и попросить ее избавить тебя от беременности!
— Нет! Я не сделаю этого.
Деций печально покачал головой. Он понял по пристальному угрюмому взгляду Мудрин, что рабыня все уже знает. Кто еще знал об этом?
— Я знаю, что у этого ребенка не будет домашнего очага, — заговорила Ауриана горячим шепотом, слезы уже были готовы брызнуть из ее глаз, — и что ребенок не будет знать ни своего рода, ни даже своей родной бабушки. В него войдет дух одного из наших предков, и младенец будет проклят Священными Жрицами. Ах, Деций, после гибели Бальдемара жизнь стала такой безотрадной, такой гнусной, поэтому пусть я лучше рожу ребенка с неполноценной душой и погибну из-за этого, чем умру вообще без всякой причины, только потому, что так хотят мои враги.
Взгляд Аурианы тревожил Деция. Обычно, когда она попадала в трудную ситуацию и была крайне озабочена, ее взгляд становился хмурым, но в глубине его все равно таился живой блеск и озорные искорки, так что чувствовалось, что прежний задор рано или поздно вернется к ней. Теперь же в ее глазах разлилось столько мрака, что сквозь него не видно было никакого просвета, ни единой искорки надежды.
— Ты умрешь прежде, чем дашь жизнь этому ребенку!
— Нет — я могу удалиться в последние месяцы беременности, чтобы укрыться среди послушниц Рамис.
— Я и не знал, что вы с Рамис теперь в таких близких дружеских отношениях. Насколько я помню, ты совсем недавно называла ее сукой, и это было еще самое ласковое прозвище из тех, которые ты ей давала.
Ауриана понимала, что он прав, но не могла дать ему вразумительный ответ. Просто в глубине души она отчетливо знала, что Рамис всегда позаботится о ней, и это знание поражало ее саму. «Пророчице следовало бы покарать меня — и она была бы совершенно права. Но почему у меня такое предчувствие, что она вовсе не намерена делать это? Почему я уверена, что те слова, которые я бросала, словно камни, в Рамис в тот день много лет назад, были всего лишь бурей на поверхности озера, не затронувшей его глубины?»