«Мать моя, мамочка, а птички? — вдруг осенило меня. — Пташки-милашки, которые по утрам так мило щебечут? Да ведь это равносильно любовному признанию!» Во мне стало зарождаться чувство, что все же я продвинулся на шажок в потемках.
Позвольте, ну, а взаимоотношения права и власти? Мать вашу за ногу, уж не хотите ли вы внушить мне, что этому болвану студиозу нечего больше сообщить миниатюрной красотке, кроме как о результатах экзаменов? Несомненно, послание носит иносказательный характер, оно зашифровано. Стало быть, надо бы докопаться, что здесь означает каждое слово. Ну, например, что значит для двух любящих сердец это странное, загадочное словцо «Спиноза»?
Подкинул я жене деньжат и спровадил из дому. Пусть прогуляется по магазинам, тем более что она вновь очень увлеклась покупками. Предлог даже выдумала подходящий: Рождество, мол, на носу, хотя до праздника было еще далеко. И моды в Лондоне другие, а вот приехали ее приятельницы из Парижа — ах, до чего они элегантны!.. Ладно, пусть купит себе, что нужно или что хочется. Красивый шарф, блузку — лишь бы хождение по магазинам затянулось подольше.
Она тотчас кинулась прихорашиваться — сломя голову, вне себя от возбуждения.
— Постойте! Если уж на то пошло, купите себе и плащ заодно, — решил я. — Вам ведь давно хотелось.
Впечатление от моих слов было потрясающее. Жена страшно побледнела и посерьезнела до такой степени, что даже не докурила до конца сигарету.
— Ты благородной души человек, — воскликнула она и поспешила прочь.
Не был я человеком благородной души, отнюдь нет. Выждал немного, не вернется ли жена за чем-нибудь, а затем приступил к занятию, которого чурался всю свою жизнь: рыться в чужих вещах.
Но сейчас это было необходимо. Вдруг да найду что-нибудь, что наведет на след. Письмо или хотя бы одно слово, которое послужит зацепкой. Я подвигся на обыск в доме.
А уж до чего мне это было не по душе — Бог свидетель! Особая щепетильность морякам не свойственна, я тоже не отличался чрезмерным душевным чистоплюйством, и все равно диву даюсь, как я мог на это пойти. И не только в силу низости самого поступка, имелась тому и другая причина.
Супруга моя была по природе крайне неаккуратна, несобранна: давно следовало бы об этом упомянуть, да все язык не поворачивался. Какой беспорядок царил в нашем доме, никакими словами не выразить. А теперь мне предстояло разгребать этот хаос…
В гардеробе, например, среди ее белья я обнаружил яблоки, одно из них надкусанное с темно-красными следами помады. Объедки сдобы, печенья — тоже со следами ее зубов… ленточки, вперемешку с кружевами и вуалетками, с расшитой тесьмой, спутанные в плотный клубок, облепленный крошками леденцов…
Нервы мои были взвинчены до предела, охотнее всего я подпалил бы дом, лишь бы не видеть этого кошмара.
Нелепо устроен человек. На меня свалилась большая беда, настоящая, а я расстраивался по пустякам. Из-за скомканных тряпок и серебряных бумажек — хорошо, что вспомнил про них. Потому как бумажки были везде — в шкатулках и ящиках, где расправленные, где смятые в комочек, я не переставал удивляться, зачем они ей. Может, воплощение детской мечты? Ведь речь идет о самых обычных станиолевых бумажках из-под конфет.
И в самых невообразимых местах: в цветочных вазах, в прихожей среди чемоданов… Теперь объясните мне, почему я взял ее в жены?
Стоило мне отворить дверцу ее гардероба, и все содержимое вывалилось к моим ногам — до того он был набит. Ящики невозможно было ни выдвинуть — они застревали, ни затолкать обратно — множество скомканных дорогих вещей действовали как пружина. Бархатные и шелковые, муаровые и замшевые ридикюли были запихнуты как попало — неопрятные и неухоженные, а в них — золотые украшения с дефектами: сломанные броши и браслеты… Всевозможные цвета смешались здесь: синий глубокого оттенка и дивной красоты зеленый… в кошельках хлебные крошки, в шкатулках для рукоделия — чулки и повсюду мелкие деньги, испанские и французские, почтовые марки и трамвайные билеты из разных стран, высохший до белизны шоколад…
И из этого хаоса, из этой свалки она возникала — горделиво и в ослепительном сиянии, красуясь в белом с меховой оторочкой или в сиреневых тонах, с полуобнаженными плечами и разрумянившимся лицом и бросала небрежно: — Я иду на вечер! Мое платье достаточной длины? Недостаточно длинное? — Вертелась, поворачивалась туда-сюда и выпархивала из комнаты.
Это было не так давно. Ее пригласили какие-то французы из вновь прибывших, два раза подряд. Но я с ней не пошел, не было охоты. Только смотрел ей вслед, когда она уходила…
Наше свидетельство о браке я обнаружил в буфете, все липкое от ликера… Но стоит ли вытаскивать на свет божий все «прелести» семейной жизни?
«Окаянная моя натура, — думал я. — Роюсь тут в поисках какого-нибудь слова, улики, мне хватило бы и одной фразы, а когда случилась история с Ридольфи и все доказательства были у меня в руках, я ведь и палец о палец не ударил. Эта мысль по-прежнему не выходила из головы. Как я мог проявить такое равнодушие? Или эта женщина тогда совсем не интересовала меня?»
Судя по всему, именно так и было. Ведь безразличие оберегает тебя, а страсть унижает. Однажды это сказала мисс Бортон, и теперь я убедился, насколько она была права…
Письма, записки, хоть чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, я не нашел. Видимо, она все уничтожила. Я начал уже складывать вещи обратно, когда мое внимание привлекли две фотографии. Обе в одном конверте, они были засунуты в шкатулку для рукоделия. Я с удивлением разглядывал их. На одной была снята девочка, очень милый ребенок.
На обороте надпись по-испански: recuerdo, а может: collection d’oro, «дружеская компания» — или что-то в этом роде, а девочка, повторяю, была прелестна: грустное личико в обрамлении локонов, мечтательный и доверчивый взгляд.
«Это ее ребенок, — сразу же сказал себе я и подошел к окну, чтобы разглядеть получше. — Да, это ее ребенок», — произнес я, теперь уже вслух.
Хотя я не стал бы утверждать, что девочка очень уж похожа на мою жену. И все же… Это было мгновенное озарение, которому невозможно противиться.
Чувство настолько сильное, что я поддался ему бездумно. Признаться, мне всегда нравились девочки… дочку бы…
Затем я положил эту карточку и принялся разглядывать другую.
На этой была изображена моя жена, в незнакомой компании, среди веселых дам и господ. У мужчин были бумажные колпаки на голове, как у кондитеров, а одна из дам держала в руках живого петуха — дурачились, чтоб им пусто было! Они покатывались со смеху, как веселятся после бурно проведенной ночи.
И супруга моя, естественно, тоже. Она, кстати, гарцевала верхом на лебеде — ватном, что ли, — и не только хохотала, но и полыхала огнем. В руке она держала сигарету, а в глазах ее светились манящие огоньки — знавал я эти огоньки тоже.
Спрятал я фотографии на место, в шкатулку. Мне даже не хотелось знать, какая связь между ними. Кстати, на обороте последней тоже была надпись: «La nuit», «Ночь» — словно намек на происхождение снимка.
Обычай известный: на рассвете, после выпитого шампанского, фотографируются в Булонском лесу. В завершение прогулки, на память.
Эту линию я отстранил от себя.
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
— Боже мой, что вы делаете?! — воскликнула она по возвращении. — Что вы ищете среди моих книг?
— Документы ищу, драгоценная моя. Знаете, где я нашел наше свидетельство о браке? В кастрюле! — любезно сообщил я.
Она слегка посмеялась.
— А зачем вам документы?
— Мне предлагают должность, где потребуются данные и о вас. Однако и неаккуратная же вы! — я посмотрел ей в глаза.
— Знаю, — покорно созналась она.
— Так нельзя. Вы ухитряетесь перевернуть вверх тормашками даже то, что я уже привел в порядок. И вообще, надо же заняться хоть чем-нибудь, все равно чем, лишь бы не валяться целыми днями с сигаретой в зубах… Вы слышите, что я говорю?