— То есть как это зачем? Попробовать. Мне ведь тоже требуется что-нибудь, чтобы сделать свою жизнь более сносной.
— Вот как?
— Именно… Но ты не пугайся, — добавил я после паузы, — не заделаюсь я кокаинистом, не стану губить себя. — Помолчал еще и признался: — Это действительно мука, все так, как я тебе и говорил. Хотел посыпать у порога, чтобы узнать, кто к тебе шастает, когда я бываю в отлучке.
— Вы в своем уме?
Видно было, что она не поверила. Люди обычно правде верят с трудом, что вполне естественно. Ведь иногда правда бывает совершенно невероятной, такого ни при какой фантазии не выдумаешь.
Однако впечатление мои слова на нее произвели.
— Что с вами? — спросила она, побледнев.
— Со мной? Абсолютно ничего… Не очень хорошо себя чувствую, — добавил я. — Силы убывают. А как я тогда буду работать?
И при этом разглядывал себя в зеркало, потому что как раз брился, и лицо мое было сплошь покрыто пеной.
Вид у меня был такой, словно я сто ночей не спал. Под глазами круги, лицо мятое, кожа нездоровая, желтая… и это выражение жалкого неудачника… Скорей бы уж где-нибудь шею сломать!
— Что вас угнетает? — продолжала допытываться она.
— Ничего не угнетает, уверяю вас. Чувствую себя великолепно, вас по-прежнему обожаю, и жизнь моя — сплошная радость.
Она умолкла.
Да и я не навязывался ей с разговорами. А было бы хорошо поговорить, все еще хорошо. И только с ней, ни с кем другим. Все высказать ей, сесть где-нибудь в уютном уголке и говорить, говорить… Долго, часами, без умолку.
Она стояла передо мной совершенно беспомощная. Словно какая-нибудь бедная женщина, у которой потерялись дети. Я присмотрелся получше и увидел, что глаза ее полны слез. А в руках щетка, перепачканная мукой.
Но все напрасно, как ни стискивало горло. Прежнего не воротишь. «Я для нее несносен. Ведь она сама заявила мне прямо в глаза, этими же самыми словами. Жизнь со мной для нее невыносима», — не выходила из головы мысль.
А рядом на диване лежала кочерга.
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
И пошло-поехало дальше, без остановки.
Я перебрал всех, кто жил в доме.
Собственно, почти некого было и принимать в расчет. Два этажа пансиона заняты периодически меняющимися гостями (постоянными были только мы), на первом этаже — стекольная лавка, на третьем этаже две семейные пары с детьми, с девочками и гимназистами, затем — болезненный стажер адвоката. И во дворе — нечто вроде художественной мастерской, которая пустовала.
В доме искать было бесполезно, в стекольной лавке — и подавно, там один был за старшего, нервный, вечно занятый человек и старик помощник, торговля шла вяло.
Что ж, в таком случае оглядимся вокруг. А куда способна завести человека фантазия, могут продемонстрировать следующие варианты. Был у нас в пансионе смазливый парнишка посыльный, своего рода «бой», — так я даже его в список включил. Спрашивается, почему? Отчасти по причине собственного опыта, ведь я помнил, насколько зрелым может быть подросток лет четырнадцати. Инстинкты слепы и неукротимы, а силища и неповоротливость, как у быка. Вспомнилась мне и приставная лестница, по которой я в свое время взобрался в окно чужого дома. И та барыня тоже отличалась безупречной репутацией и тоже валялась дома целыми днями… Несомненное сходство. А во-вторых, опять же по опыту знаю, что бездетные женщины любят молоденьких мальчиков. Вот и супруга моя говаривала иногда: «До чего мил, не правда ли?» Правда, соглашался я. И действительно, паренек был ясноглазый, с открытым взглядом и дерзкой улыбкой. Ко мне он обращался так: «К вашим услугам, сэр, жду ваших распоряжений», — и при этом они с женой моей обменивались улыбками.
Кстати, любопытный был паренек и наблюдательный — это я хочу отметить особо. Как-то раз застал я его в подворотне: он стоял, озирая улицу, насвистывал и улыбался чему-то своему. Или, скажем, по утрам, когда он приносил вычищенную одежду, то даже рот забывал закрыть, стоило ему увидеть нечто новое для него и необычное. Например, оставленный на столе морской бинокль с сильным увеличением — новинка, которую ему, конечно, еще не доводилось видеть. Мальчишка застыл на месте, благоговейно уставясь на незнакомый предмет, что твой дикарь из джунглей.
Я решил воспользоваться этой его особенностью и стал выгребать из сундуков разные диковины.
— Что это ты затеял? — интересуется моя супруга.
— Хочу избавиться от лишних вещей. Мне они не нужны, а здесь, сдается мне, за них можно кое-что выручить. — И упомянул, что мисс Бортон, может, поспособствует. Хотя, где уже была тогда юная мисс?
Зато супруга моя при упоминании ее имени притихла. А мне только того и надо было, чтобы она не встревала в мои дела.
Извлек я на свет божий маленькую китайскую картину на шелку и всякие мелочи: цветные фонарики, изящный футляр для очков, из тех, которые высокородные китайцы хранят в складках одежды, даякский кинжал «крис» и тому подобное барахло, какое приобретается во время путешествий. Расчет мой был прост: посмотреть, как станет реагировать мальчишка утром, когда принесет одежду.
Сейчас еще далеко до вечера, и ему здесь делать решительно нечего. Зато если жена моя захочет повидаться с ним или, как она говорит, взглянуть на него, потому как на такого милого паренька «приятно смотреть», и тот все же наведается к нам до конца дня, я завтра замечу это по его лицу, поскольку все заморские диковинки не явятся для него сюрпризом. Таков был мой ход мыслей. Сам же я сейчас уйду из дома, слегка проветриться.
— Пока, — крикнул я супруге. — Пойду в город, милая. Вернусь к вечеру, у меня много дел.
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
Стоило мне выйти на улицу, и я окунулся в странный, призрачный мир. Не каждому выпадает пережить подобное.
Сперва было пасмурно и очень тихо, словно под водою: беззвучное движение, слабый сумрак.
В такие моменты краски особенно хороши. Лондон враз сделался темно-коричневый, точно какой-нибудь африканский город. А в следующий миг все кругом стало бело. Налетела снежная буря, и страшной силы ветер сотрясал и уносил прочь все, что ни попадя.
Люди, естественно, бросились бежать в поисках укрытия, моторы автомобилей закряхтели, закрякали — точь-в-точь утки.
«Ай-яй! — встревожился я. — При таких обстоятельствах погиб наш преподаватель химии, Гарри Барбон. И тоже в самом центре Лондона. Только здесь возникают такие неожиданные вихри. Проливной дождь со снегом и ледяной крупой. Холодные потоки заливали лицо и шею, но я даже не вытирал их. Пусть стекают за воротник. Пускай стихии творят со мной, что хотят».
— А если бы у меня еще и борода была, — давился я со смеху. — Сейчас бы она превратилась в холодную, мокрую тряпку!
С этого все началось. Я упоминаю тот вечер лишь потому, что редко когда в жизни чувствовал себя столь прекрасно. Зашел в первый попавшийся ресторан и в небольшом кабинете, до самого потолка обтянутом темно-красным сукном, чем он напоминал укромное местечко в борделе, — в совершенном одиночестве выпил целую бутылку портвейна.
Кроме меня там не было ни единого человека. О чем я тогда думал — убей, не помню. Внутри, в душе, царили глухое, церковное безмолвие и тишина. Вздумай тогда кто-нибудь спросить, что со мной… вряд ли я смог бы ответить. Вероятно, результат недавнего перенапряжения.
Против меня на стене висела картина, и я разглядывал ее. Ослик-водонос и проводник в шляпе на голове.
Широкополая соломенная шляпа.
Мне чудился звук льющейся в ведра воды, медвяный аромат винограда, созревающего на склонах гор. Перед мысленным взором возникали голубые просторы, и я вроде бы напевал.
К тому же по-испански, что уж и вовсе странно. В ушах звучала дивная гитарная мелодия, подхваченная мною невесть где. Странно уже хотя бы потому, что испанским я владел с пятого на десятое, а в особенности в ту пору.