Я заявил барышне, что отныне снова стану трудиться на совесть, поскольку теперь в этом появился смысл. До сих пор мне казалось, будто бы я требую от жизни того, что не существует. Но теперь вижу, что оно есть: я получил больше, чем когда-либо надеялся… ну, и все в таком же возвышенном духе. И хотя все это был сплошной бред, да и сам я не витал в облаках подобно какому-нибудь тощему юнцу, который впервые изливает душу перед своим идеалом, под столом невзначай касаясь коленом коленочки возлюбленной, над столом же, склоняясь к разгоряченному личику, он все-таки произносит: «Ах, этот день был чудо как хорош!»
— Ой! — вскрикнула она. — Ты трогаешь огонь рукой? — И вижу, что глаза ее затуманены.
Правда, из трубки моей высыпался пепел и я смахнул его рукой, только что же здесь удивительного?
Вот что значит завораживающее состояние.
При этом, замечу, за окном монотонно барабанил дождь.
И я взял ее за ручку. В этом заключался истинный и невыразимый смысл всего дня. Рука ее была лихорадочно жаркой, а меня от этого бросило в дрожь.
Стало быть, все эти метаморфозы имели гораздо большее значение. Настолько большое, что умом не охватишь. И название ему — любовь. Странная штука, человеческое существо жаждет ее, как иссохшая земля — дождя. Так уж оно повелось, и с этим ничего не поделаешь.
Но тем не менее тогда я не поцеловал ее. Нет, ни за что на свете, решил я про себя! Она беззаветно вверилась мне, значит, и я должен вести себя, как порядочный человек.
Возможно, это было ошибкой. Но можно ли знать, чего хочет женщина? Когда несостоявшийся поцелуй покажется ей трусостью, а когда — неземной добродетелью?
Пожалуй, все же она ждала поцелуя, поскольку вела себя как сомнамбула. Судите сами: я попросил стакан воды, она выбежала из комнаты, а я, не в силах пробыть без нее ни минуты, последовал за ней.
И вижу: стоит она в кухне, у водопроводного крана, вода льется, а она не знает, что ей делать — ни с краном, ни со стаканом, потому как руки у нее трясутся. И вдруг глянула на меня расширенными глазами.
— Женись на мне. Ну, правда же… — тихо, как во сне, произнесла она. — Увидишь, какой хорошей женой я буду, — тон ее был молящий. Она откинула мне на плечо голову, и рот ее стал похож на цветок, предлагающий себя весне.
Только на этом зачарованность и кончилась. Едва она выговорила эти слова, как — словно подхваченная огнем — мигом убежала в комнату.
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
Она сидела посреди комнаты и дулась на меня.
— Чего ты сердишься? — спросил я. Нет, она вовсе не сердится.
— Зачем говорить «нет», когда по всему видно «да»? — и я попытался поцеловать ей руку. Только ведь в таких случаях ластиться нельзя, никоим образом, если уж ты упустил момент. Я зажег свет, и конечно же, на редкость некстати. Иной раз темнота действует куда лучше.
— Не сердись, пожалуйста! — склонился я к ней.
— Ну что за бестолочь настырная! — вскричала она в сердцах. Незачем ее мучить, и вообще она не имеет обыкновения сердиться на людей. От огорчения у нее даже слезы выступили на глазах. — Вы не знаете нас, ирландцев! — она жгуче покраснела. — Не забывайте, с кем имеете дело, я вам не француженка какая-нибудь…
И что бы это значило? Ирландцы вообще не умеют сердиться, что ли?
— Чем тебе не угодили француженки? — попытался я обратить дело в шутку. Но она ничего не ответила. — Я понимаю, сейчас ты сердишься на меня из-за моей жены, но ведь это нечестно. Да и что тебе за дело до нее, когда я сказал, что вскоре разведусь с ней!
— Какое там! — перебила она меня. — Ты все равно никогда на мне не женишься.
Это было сказано с такой глубокой убежденностью, с такой горечью, что я затруднился с ответом.
— Значит, никак не желаешь мне верить?
Она раздраженно отвернулась. Правда, слова мои прозвучали недостаточно убедительно, я и сам почувствовал это. Не было в них прежней силы, как ранее, в темной комнате.
— Все же нельзя быть до такой степени нетерпеливой, — начал я снова. — Подумай сама: развод всегда нелегкое дело, а особенно в данном случае.
Я понятия не имел, что бы еще сказать.
— Есть еще и другая сторона, — пришла мне в голову спасительная мысль. — Я ведь даже не знаю, согласится ли она. Дело совсем не так просто. Очень надеюсь, что все получится, но как быть, если с ней не удастся договориться, если она заявит, к примеру, что не желает разводиться?
— Тогда убей ее! — злобно бросила она.
Тут я рассмеялся. По крайней мере, практический совет.
Почему я должен убить свою жену, я даже не стал интересоваться. Столько всего любопытного всплыло в памяти!..
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
Возможно ведь, и супруга моя вынашивает ту же мысль: как бы хорошо было освободиться. От меня, значит. Додумался я до этого вот по каким мелким признакам.
Начала моя супруга интересоваться историями о семейных драмах. Уголовная хроника в газетах и тому подобное. Интересовалась, можно сказать, демонстративно, вызывающе, — это мне только сейчас пришло в голову. Ведь иногда она даже зачитывала вслух, а в последний раз — аккурат вчера — весьма любопытную историю.
Жили вместе две сестрицы, одна — еще в полном соку, другая — старая, и молодая очень тяготилась старухой; та не давала ей ни отдыха, ни срока, а младшая-то была влюблена. Не долго думая, отправила она старушку на тот свет, причем спровадила ее очень ловко — отравила никотином. Все бы и осталось шито-крыто, если бы преступница сама не выдала себя. Под конец удача изменила ей… Ну, что скажешь на это?
А что я мог сказать?
— Неужто так легко отравить человека никотином?
— Почем мне знать? Попробуй!
Поначалу я не придал ее словам значения, но потом разговор принял куда более интересный оборот.
— Бедняга! — вздохнула моя жена, и я был уверен, что она жалеет старшую сестру — ведь, в конце концов, именно ее прикончили. Но нет, ее сочувствие вызвала младшая, которая выдала себя. Лиззи даже вздумала ее защищать. И тут же прочла мне небольшую лекцию о людях, которые, в сущности, лишние здесь. То есть о наглых хамах и властолюбцах, как она выразилась, от них никакого проку, а они знай себе живут. Видимо, лишь для того, чтобы заедать чужую жизнь.
— Я не только понимаю младшую, но и в полной мере оправдываю ее, — заявила моя супруга. — Если ты в тягость другим, изволь усвоить, что значит деликатность, и убирайся с дороги. То же самое скажу и себе, если окажусь в таком положении. Раз не умеешь распорядиться собственной жизнью, дай по крайней мере жить другим.
«Это я, что ли, здесь властолюбец и лишний человек?» — вряд ли камешек в мой огород. Да и не такой уж я старый. Я даже улыбнулся, все еще не переставая дивиться, как замечательно рассуждает эта женщина. Не зря она так любит философию. Не то чтобы бесстрастно, а напротив, с какою страстью излагает прочитанное, словно все глубоко продумала и пережила будто свое личное дело. Странное все же создание.
— Логично, — сказал я. — С собой каждый волен поступать, как ему заблагорассудится. Но с другими? Ведь не пытаетесь же вы внушить мне, будто вам дано судить, кто здесь, на земле, лишний?
— Да полно вам, — устало отмахнулась она. — Разумеется, это нетрудно рассудить.
И я с этим согласился: вдруг да она права? Я и без того человек неуверенный, вот и на сей раз, как много раз прежде, сказал себе: в этом ее великое преимущество передо мною. В ее непредсказуемости, безотчетности. Отсюда и ее уверенность во всем. Потому столь оригинальны ее суждения и всегдашняя свежесть ума. Она — в отличие от меня, во все мои года — не обременена традициями допотопного и изжившего себя мира.
Но что было моей величайшей глупостью: то ли, что сразу мне не пришло в голову отнести этот наш спор к себе, или же то, что я спохватился на другой день, — не знаю и по сей час. Да и не могу знать. Чем больше грехов у тебя на совести, тем мрачнее твои фантазии. А я именно тогда испытывал немалые угрызения совести, потому-то на другой день мне и вспомнилось многое, в мастерской у шляпницы и на улице, когда я брел к дому.