Все же стоило бы хоть малость призадуматься над тем, что тогда творилось со мной. Не был я таким уж слабаком. Собраться бы мне с духом, и не сыскалось бы Высшей силы, способной мне противостоять. Только ведь тот гамбургский нытик был пьян и — не следует забывать! — я на свой лад тоже. А уж до какой степени я был опоен, лишь сейчас начинаю понимать в полной мере. Насколько каждая клеточка во мне была пропитана тем ядом, который тогда я называл понятием: «моя жена».
Вот к чему я упомянул только что гамбургских пьянчужек. То бишь вот почему не мог я выбраться из лужи.
— Что же ты гонишь меня прочь, коли я так крепко тебя люблю? — сказал я барышне. — Экая, право, глупость несусветная!
— Не нужна мне твоя любовь!
— Ты тоже любишь меня, сама же признавалась.
— Не хочу я тебя любить! — рыдая, отвечала она. — И видеть тебя больше не желаю! — Рыдания продолжились.
Я ласково обнял ее.
— Нет, нет! — вскричала она вне себя от ужаса. — Ненавижу тебя и любить никогда не любила! У тебя только и было одно на уме, как бы соблазнить меня!..
Очень я тогда обиделся. И почему именно из-за этого обвинения? Не зря же ссылался я на тот случай в Гамбурге.
Надел я пальто и подался к выходу. Причем молча. Вроде как достоинство не позволяет отвечать на подобные оскорбления.
И тогда она заговорила, нарушив тишину. Не то что ангельская чистота — звук хрустальных колокольчиков, вот что было в ее голосе.
— Прощай! — горестно выговорила она.
И я был вынужден остановиться — до того сделалось сердцу больно от этого ее стона души.
— Не обождать ли мне все-таки снаружи?
Она закрыла глаза рукой.
Стало быть, ушел я. Но возле трактира постоял еще какое-то время. По-другому не мог: не слишком сил-то хватало идти, спотыкался на каждом шагу.
Что творилось во мне? В сердце — тупая немота. В ушах — какие-то бессмысленные речи и даже музыка.
А если уж точнее выражаться: внутри все словно заполнено было колокольным звоном, и я слушал его.
— Ах, господин решил удалиться? — могли бы спросить меня. А почему, собственно, он удаляется? Уж не порешил ли он ту барышню наверху? — И другие аналогичные разговоры звучали внутри. — Так что же он содеял с нею? — допытывался некий голос. — Раздел ее? Браво! Малость побаловались, значит?
Надо бы припуститься бегом, чтобы успокоить ток крови и вытеснить из памяти пережитое унижение, но не получалось.
— Выходит, я пригвожден к этому столбу позора? Будь он неладен, весь этот мир! — заругался я про себя.
Ведь у меня даже мелькнула мысль, а уж не вернуться ли мне и не вышибить ли дверь там, наверху…
— Как у нее хватает дерзости гнать меня прочь после того, как сама же позволила мне раздеть себя? Что за наглость? Обращается со мной, как со скотиной, вертит мною, как вздумается!
И тут меня бросило в жар с такой силой, что я едва устоял на ногах.
Мне вдруг почудились огоньки вокруг ее губ, померещились те самые ароматы, что источает она, как будто в комнате ненароком опрокинули горшок с медом.
— Дьявол! Да ведь не факт, что ей действительно хотелось, чтобы я ушел! — осенило меня вдруг. — Поди знай этих женщин, чего им по правде хочется! — Меня так и подмывало броситься обратно. Тем более что смешок жены моей сделал свое дело. Тот оскорбительный смех, каким она сопровождала разыгрываемые ею сценки моего неловкого поведения с женщинами. Ею же придуманные истории, которые вот ведь возьми да сбудься.
— Опять разиню из себя состроил? Его отсылают шутя, а он поворачивается и уходит! — слышалось мне в этом смехе. — Там, наверху, в теплой постельке дожидается юная красотка!
Внезапно на меня навалилась усталость и — странным образом — стронула с места. Топ, топ — услышал я звуки собственных шагов.
Ну, наконец-то! Главное хоть с места сдвинуться.
Теперь уже я мчал во всю мочь, чтобы как можно скорей очутиться в Лондоне. И вид у меня был такой, будто бы где-то ждут неотложные дела.
![История моей жены. Записки капитана Штэрра i_005.png](https://litlife.club/books/272513/read/images/i_005.png)
Но что же мне делать сейчас в Лондоне? Идти домой? Да ни за что на свете!
Подался я к Кодору, и встретил он меня с бурным восторгом. По двум причинам.
Во-первых, мне предстоит немедленно отправляться в Брюгге: там подворачивается возможность, и не абы какая, и даже не у спасательных служб — контракты с прекрасными условиями вот они, можно сказать, на руках… и так далее. Главное, что платят там очень хорошо. Так что надо ехать в Брюгге, да не откладывая. Вернее, не сей момент, придется обождать малость, он сам скажет, когда пора отправляться. Словом: сидеть, не ехать — это было первое неотложное дело.
А во-вторых, прямо сейчас я должен отправиться вместе с ним на «одну приятную встречу», чтобы он не помер со скуки, потому как там соберутся сплошь бородатые да убогие придурки, с которыми он, хоть убей, не знает, что делать.
— Пошли, Якаб, ты должен развлекать-потешать этих бородачей, — такую мне поставили задачу. — И не вздумай увильнуть, лишние связи не повредят. Почем знать, может, там враз влюбится в тебя кто-нибудь, — уговаривал Кодор. Говорил он по-итальянски, как всегда, когда на него находил стих.
А меня чуть кондрашка не хватил от усилия не только прислушиваться к его речам, но и всячески выказывать, что я, мол, на седьмом небе и от приятной перспективы, а главное, от него самого. Ну тут уж никуда не денешься. Ведь я прикинул, будь что будет, сейчас поднажму, глядишь и выдавлю из него хоть что-нибудь. Потому как разгуливать по этому городу я больше не собираюсь. Хватит, нагулялись.
— Постой, — удержал меня Кодор, — отведаем-ка этого молочишка! — (Понимай: «винишка».) И забегал, засуетился, сам налил мне чего-то темного.
— Что это, по-твоему? — с довольным видом спрашивает он, спрятав бутылку за спину. — Определи, если сумеешь, конечно! Нюхать бесполезно, все равно ничего не унюхаешь! — принялся он подначивать меня, хохоча во все горло. — Ну, так что это такое?
Я даже пробовать не стал. Смолянистый дух вперемешку с дымком. Этого мне было достаточно.
— С островов Самоса, — вынес я суждение тоном заправского дегустатора.
— Из моих родных краев, — растроганно прошептал он. — Новый бизнес я начинаю, старина, — перевел он разговор на другое, и видно было, что сам не свой от счастья.
И принялся посвящать меня в подробности. Два греческих предприятия обанкротились, а он все перекупил у них. — К тому же и английские интересы здесь замешаны! — радостно воскликнул он. Интересы Англии были у него на первом месте.
— Я парень ушлый, семи пядей во лбу! — кричит он мне. — Признай, что я гений! — И пошел распространяться, до чего он умник-разумник. Эти (знать бы еще, о ком речь!) воображают, будто бы он оказывает им услугу, а наряду с этим некий грек по имени Никандер даже вот-вот разорится, что и есть самое пикантное во всей истории, потому как Никандера он терпеть не может…
— Вычитаешь, складываешь, прибавляешь и получаешь чистую прибыль, — с торжествующим видом втолковывал он мне. И добавил: — Слово чести, Юпитером клянусь. — По ходу дела он перешел на английский. Ни словечка разумного, сплошная белиберда. Но главной причины тому я так и не сумел уразуметь никогда. Берут, допустим, молодого человека в обучение и отчего бы не с самого начала втолковывать ему азы дела? Нет, нипочем не дождетесь! Выталкивают его на самую что ни на есть середку, и доходи до начала своим умом. Точно так же и с «гениями» этими дело обстоит. Ни за какие коврижки не объяснят честь по чести, чтобы и несведущему человеку ясно стало.
Наконец все же расхлебал я это хлебово и смекнул, что речь идет о масле оливковом, да в таких несметных количествах, что им хоть все Соединенное королевство умаслить можно. Но что за масло! Глянешь на свет — точно солнце жидкое переливается, и цвет не желтый, а золотистый.
— Ну-ка, дай, — говорю, — на твой чудо-продукт подивиться!