— Успокойся. Обиделась зря. Ты мне всегда нравилась и хорошо это знаешь...
— Зачем врешь? Здесь у тебя Цэцэг была и осталась, — Хухэ ткнула пальцем в его грудь. — Уедешь, забудешь...
— Нет. Не забуду!
Пришла мать с Халтаром, и Хухэ обо всем позабыла, занялась сыном. Мать упрекнула дочь:
— Худо делаешь. Гость попрощался, а ты и не ответила...
— А где он? Уже ушел? Почему так быстро? Убежал? Даже и не заметила...
— Значит, торопился куда-нибудь. Говорят, он хороший мастер. Хвалят...
— Смешно. Кто мог, мама, тебе его хвалить. Ты что, начальник цеха! — рассмеялась Хухэ.
— Что же я, никто? Слышала, люди говорили, — обиделась мать и поспешила скрыться на кухне. Хухэ накормила Халтара, уложила спать и стала одеваться.
— Куда же ты? Уже ночь...
Хухэ сбросила с плеч пальто, села за стол, развернула газету, но не прочитала ни одной строчки. В ушах сказка Эрдэнэ. Зачем ее рассказал. Он бы все мне простил... Разве я в чем-нибудь провинилась? Странный и хороший. Обиделся. Глупости наговорила, зачем-то вспомнила Цэцэг, ведь она давно замужем. Торопливо попрощался, сбежал. Хухэ зашагала по комнате. И вдруг ворвался туман, ничего узнать нельзя. Исчезли зеркало и книжная полка; у окна вырос куст скромного гобийского деревца, на нем тошлой — синие ягодки, Хухэ знает, они кисло-сладкие, в Гоби их любят — утоляют жажду. Вздрогнула, перед нею скала, на вершине ее горный козел с гордой осанкой, вскинул рога, готовый ими поддеть; глаза злые, пылают, Хухэ отвернулась. Перед нею сияющая желтизной тропинка, кто-то зовет — впереди голубая даль. Идти надо — ветер толкает в спину. Надвинулась ночь, окружили непроглядные тени, где-то послышался унылый вой — плакал шакал. Хухэ оглянулась, кроме черноты — ничего. Упала на песок и закричала. Слышит над головой знакомый голос — Эрдэнэ. Очнулась... Пошатываясь, подошла к столу, на пол упала и разбилась чашка. Подбежала мать:
— Доченька, что с тобой, ты кричишь?
Хухэ прошептала:
— Прости, Эрдэнэ, я заснула...
Мать в испуге обняла дочь:
— Это я, уже поздно, ты устала, иди спать.
Утром едва не проспала Хухэ, бежала, торопилась на работу. У дверей цеха ее встретили подружки, одна притворно вздохнула:
— Что-то ты, Хухэ, бледная? Дружок-то уезжает, расстаетесь...
— Какой дружок? — отбивалась Хухэ.
— Эрдэнэ. Заметный парень.
Хухэ хотела отмахнуться, уйти, но подружки неумолимы, окружили:
— Не будь глупенькой. Не быть же тебе всю жизнь одинокой...
— Вы что, уже просватали меня? Знаете то, чего не знаю я?..
Подруги смеялись, выкрикивая:
— Водонапорный цех все видит!
— Водонапорный цех все знает!
Привычный звонок напомнил — пора, и девушки поспешили в цех.
...День выдался для Эрдэнэ и тревожный и радостный. Как же не тревожиться? На исходе три недели, пора возвращаться в воинскую часть. А радость — приехал в Дзун-Баин Сундуй. Эрдэнэ и не спрашивал, почему только на три дня заглянул сюда его друг. Они успели побывать всюду. Дзун-Баин покорил Сундуя. А Гоби: ее шелковисто-синее небо, призрачные дали, скалы, которые солнце с утра и до вечера раскрашивает в лиловые, золотые, шоколадные, серебряно сияющие краски? Это самая красивая красота. Эрдэнэ не переставал любоваться и к этому же клонил друга. Обидно, его старания — выстрелы пыжом мимо цели: такая красота и не зажигала сердце друга, он оставался равнодушным. Можно ли быть равнодушным к прекрасной Гоби? Какое каменное сердце! Вот о руднике, машинах, горячих делах сменщиков водонапорных цехов друг не уставал говорить, так восхищаться, что и узнать Сундуя трудно; подменили молчуна, горячился, выкрикивал:
— Ты, Эрдэнэ, не соврал! Таких машин нигде бы я не увидел. Вначале даже испугался — громады, а как умно устроены: один человек запросто управляет. И я бы смог...
Эрдэнэ осторожно гасил пыл друга:
— Запросто управлять такой машиной не каждому дано. Голову надо иметь, точный глаз, а руки еще точнее...
Сундуй будто и не слышал, тряс руку Эрдэнэ:
— Спасибо тебе! Рад, что побывал в Дзун-Баине. Никогда не забуду!
...Куда торопится время; спешит, спотыкается, вновь спешит, словно его кто-то подгоняет. Завтра день отъезда Эрдэнэ и Сундуя из Дзун-Баина — печальный день...
В Гоби все внезапно. Вчера небо было угрюмое, резкий ветер, игольчатый снег. Сегодня огненная метла начисто вымела небо, высветлила его, зажгла — сверкающая гобийская весна. Она ворвалась, как и все в Гоби, неожиданно и полновластно. Уже шумели и резвились ребятишки на озере, готовился к пуску бассейн, улицы полны людьми в легких цветистых одеждах, вели они себя так, будто бы ни снегов, ни режущих глаза ветров, ни сухих морозов и не было — всегда цвела весна.
Эрдэнэ и Хухэ стояли на холмике, под ногами у них озеро, в его зеркальном блеске отражалась синева небес, и нет такого неба нигде, кроме Дзун-Баина. Оно не только накрыло озеро синькой, оно наполняло бодростью сердца людей. Эрдэнэ и Хухэ верили: в этот миг все грязное и злое отодвинулось, исчезло под сыпучими песками Гоби, и все люди счастливы...
Эрдэнэ держал Хухэ за руку, говорил торопливо:
— Расстаемся, Хухэ, прощаемся... Не сердись, не обижайся, если...
— Не надо... Я тоже, — она отвернулась, притихла, — болтала такое, что, придя домой, спрячу голову в подушку, забьюсь, как сурок в нору. Не будем глупое вспоминать... Смотри, какое над нами небо! Ой! Орлик!..
Синюю высь прочертил гобийский орел, стремительно повернул на север и растаял. Хухэ вздохнула:
— Был — и нет... Так и ты, сейчас здесь, а завтра?..
Эрдэнэ ласково посмотрел:
— Я не орел, мне до неба далеко. Давай шагать по земле? Провожать придешь?..
— Зачем спрашиваешь?
...Автобус уходил в конце дня. Друзья по цеху давно пришли. Энх-Бат, положив руку на плечо Эрдэнэ, внушал ему:
— После службы в армии путь один — к нам на рудник. Честное слово, хорошее говорю. Согласен? Не нажимаю. И ты, Сундуй, тоже к нам! Опять же не нажимаю. Рудник и без вас проживет, а вы без него — нет! Думайте, друзья!
До отхода оставалось полчаса. Хухэ не было. Друзья Эрдэнэ видели, как он тревожился; то входил, то выходил из автобуса, испытующе глядел в сторону улицы, по которой должна прийти Хухэ. Энх-Бат успокаивал:
— Понимаю. Если обещала, придет. Хухэ всегда тверда в своем слове...
Оставались последние, раскаленные ожиданием минуты. Хухэ, разгоряченная, запыхавшаяся, подбежала к Эрдэнэ:
— Чуть не опоздала. Халтарчик заболел. У тебя хорошее место?
— Да, у окна. А что с Халтарчиком?
— Ничего страшного, простыл немного, кашляет...
— Переписываться будем? В армии каждое письмо — праздник...
Хухэ улыбалась:
— Пиши. Всегда отвечу честно, что подскажет сердце. — Она сунула в руки Эрдэнэ узелок. — Тебе на дорожку...
Он взглянул ей в глаза:
— А из Дзун-Баина не убежишь? Помнишь, писала?
— Нет. Никуда не убегу.
Раздался сигнал, все на мгновение смолкло. Крепко пожимая руки, они по-дружески прощались, каждому хотелось, чтобы тепло их рук не угасло, но загудел мотор, упрямый и настойчивый. Автобус тронулся. Хухэ стояла на пригорке, махала рукой. Эрдэнэ, не отрывая взгляда, смотрел на нее. И только сейчас он заметил, что на ней нарядный праздничный халат, в таком он ее никогда не видал.
Синева небес сгустилась, над горизонтом — оранжевое солнце, оно расцветило нарядный халат, и Хухэ стояла в сказочном одеянии. Перед Эрдэнэ другая Хухэ, не та, которую он знал: лицо в розовых пятнышках, влажные, непомерно раскрытые глаза, вздрагивающие губы; узорчатый платочек легко наброшен на голову, ветер вот-вот его сбросит, хотелось сорваться с места, выпрыгнуть из автобуса, придержать платочек.
Автобус уже выехал на окраину Дзун-Баина, а для Эрдэнэ ничего не изменилось. Он закрыл глаза, Хухэ — на пригорке, вновь открыл, Хухэ — на пригорке, только ветер сорвал платочек, растрепал ее волосы.
Спряталось за горизонт оранжевое солнце, фиолетовое небо накрылось плотным покрывалом, почернело; то тут, то там на нем вспыхивали звезды, они висели над головой так низко, что хватай их рукой.