— Когда я еще стоял за вашей дверью, сразу понял, что это вы. Я услышал, как вы рассказываете о знаменитом вашем земляке Гершелэ из Острополья… Только вы, кажется, не успели досказать, чем же эта история закончилась…
Хозяин смущенно ответил:
— Думаю, вы и сами знаете… Это мои гости впервые услышали о знаменитом нашем шутнике. Попросили, и я рассказал о нем… Но время еще есть… успеем…
Подумав минутку, он добавил:
— Мои гости сегодня прибыли к нам, по отдыхать не желают, хотя очень устали. Шутка сказать, столько километров проехать… Они спешат осмотреть наш ночной Киев. И я им обещал помочь в этом.
— Конечно! — оживилась Дорис. — Так много наслышалась о Киеве и так мечтала увидеть его! Отдыхать уже будем, когда приедем домой. Мне там придется все рассказать своим ученикам и друзьям, поэтому засиживаться здесь не могу…
Дорис чувствовала себя среди этих людей так, словно это ее старые знакомые. Всего лишь несколько часов провела с ними в уютном доме и уже привыкла к нему, к хозяевам и их детям.
А за столом было шумно. Шутили, смеялись. Хозяйка дома хлопотала с озабоченным лицом, суетилась, бегала то в кухню, то еще куда-то. Приезд оказался внезапным, и не успела как следует подготовиться. Но скромные гости пытались уговорить ее, чтоб не беспокоилась, мол, все хорошо, и они безмерно благодарны…
Присутствующие оживленно разговаривали и шутили. Могло показаться, что люди уже позабыли, что была война, что отцы гостей, правда, много лет тому назад, пришли сюда как оккупанты… Но время многое стирает из памяти — от этого никуда не денешься. А дети Ильи, которые сидели за столом рядом с дочкой Ганса — Дорис и ее молодым мужем, знают войну по книгам и кинофильмам, казались теперь старыми друзьями… Молодая учительница Дорис и механик фарфорового завода из Карл-Маркс-Штадта стали нынче активными строителями новой жизни и ведут борьбу против остатков фашизма, ратуя за мир между народами, за новую страну…
Мы смотрели на оживленных гостей и думали: они ведь и впрямь не повинны в том, что столько страшных преступлений свершили в мире немцы. Их дети стараются теперь всей душой, благородным и честным трудом, своей жизнью сделать все возможное для того, чтобы то, что было, никогда и нигде не повторилось!
Все сидели сплоченной семьей вокруг стола, поднимали тосты за вечную дружбу, за будущие веселые и радостные встречи, за то, чтобы друг к другу ездить только в гости, на празднества и торжества, не допускать никогда повторения того, что пережило человечество, пили за светлую память Ганса Айнарда, благородного человека…
Время шло необычно быстро, и никто не заметил, как появилась луна, полная, яркая и, округляясь среди облаков на небе, озарила серебряным сиянием гористый, зеленый наш город, недавно изрядно омытый проливным дождем.
Гости вышли на балкон и, затаив дыхание, всматривались в неповторимую красу города, утопающего в море зелени.
— Камрад Илья, — тихо произнесла Дорис, — а ведь вы обещали показать нам ночной город… Ну до чего же красиво вокруг!
— Что ж, я никогда не отказываюсь от своих обещаний. Если обещал, то поедем… — сказал хозяин дома. — Могу быть вашим гидом…
— И он быстро стал одеваться.
Спустя несколько минут до отказа наполненная людьми машина уже мчалась по пустынным улицам и площадям, которые в этот час были особенно очаровательны.
Дорис, глубоко взволнованная, смотрела на окружающее великолепие, восхищаясь красотой Киева. Она была им просто очарована. А когда машина свернула в сторону и очутилась на набережной Днепра, гостья вовсе потеряла дар речи. Словно призрачные, сверкали огнями ажурные днепровские мосты, и древний Славутич тихонько катил свои озаренные луной сизо-золотистые волны. А возле берега лениво покачивались на мелкой ряби тихо бежавшей реки листья прибрежных водорослей.
Погруженные в большой, напряженный труд, гудели старый заслуженный богатырь-работяга «Арсенал», соседние заводы и фабрики. Озаренные ярким светом, вырисовывались прекрасные дворцы и высотные здания, множество новых кварталов, театры, клубы, институты.
Никто не вспоминал, что все это восстановлено огромным трудом жителей двухмиллионного города, что эти мосты, заводы и прелестный Крещатик не так давно лежали в руинах и многое пришлось строить заново. Видно, не хотелось растравлять старые раны, вспоминать о трагедии 1941 года…
И только Дорис, немного придя в себя, нарушила молчание. Большие глаза ее заволокло слезой, словно туманом. Она тяжело вздохнула:
— Боже, какое чудо! Представляю себе, сколько труда приложили киевляне, чтобы восстановить свой разрушенный красавец, вернее, построить его заново! Какие славные люди живут и трудятся здесь! Просто не верится: после всего, что здесь произошло, нас, немцев, принимают так дружелюбно и считают друзьями…
Она перевела дыхание. И видя, как мы все внимательно слушаем ее задушевные, искренние, полные сожаления и боли слова, продолжала:
— Зачем наши отцы и деды поддались обману фашистов и шли сюда с мечом и огнем? Не лучше ли было приходить сюда как добрые гости, друзья?
Она, видимо, что-то хотела сказать о своем отце, который стал жертвой жестокости, но Генрих, ее муж, который все время молча сидел за рулем, вдруг перебил ее:
— Да, Дорис права… Мы только родились, когда началась эта чудовищная бойня, развязанная проклятым Гитлером и его шатией. И все же, когда вспоминаешь, что творили фашисты в те годы, тебя охватывают невыразимый стыд, сожаление, боль, словно и ты в чем-то повинен… И хочется столько сделать для людей, для мира, чтобы хотя бы в какой-то мере искупить вину Германии, людей старшего поколения, давших себя втянуть в эту позорную авантюру… Да, мы были тогда в пеленках, когда творились чудовищные преступления фашистов, много лет с тех пор минуло. Но знаете, всегда, встречаясь со своими русскими друзьями, мне еще стыдно и больно становится смотреть им в глаза… И, видно, немало еще пройдет поколений, пока мы целиком искупим свою вину перед русскими, поляками, евреями, югославами, белорусами, перед многими, многими.
Недавно мы с Дорис были в Освенциме, Майданеке, Треблинке… Не укладывается в голове то, что фашисты там творили! Тысячи и тысячи наших молодых людей из ГДР едут туда, чтобы поклониться праху замученных, сожженных, повешенных…
Он смолк. Спазмы душили его.
Дорис любовно смотрела на своего молодого, застенчивого мужа. Молчаливый, тихий, он редко вступал в разговор, но здесь так убедительно произнес те слова, которые и Дорис хотела высказать, что она поразилась. Куда девалась всегдашняя его сдержанность!
— Хорошо ты, Генрих, говорил… Мы и наши потомки будем умнее, человечнее, чем наши отцы, деды. Закажем детям и внукам никогда не забывать, какие преступления совершили на земле предки. Закажем им, чтобы ездили сюда, как мы с Генрихом, как добрые друзья… Чтобы никогда им не стыдно было посмотреть людям в глаза.
Илья вслушивался в голос молодых своих друзей и одобрительно кивал головой. Их слова ему явно пришлись по душе. Давным-давно точно такие же он тихонько, тайком высказывал отцу Дорис Гансу и некоторым его товарищам. Давным-давно, задолго до того, когда те нашли на бескрайних просторах чужой им страны свои могилы, отдали свои жизни ни за понюшку табаку и ушли в небытие, хотя являлись хорошими людьми и никак не разделяли взглядов фашистских извергов.
Машина вырвалась из густой зелени на днепровскую кручу и остановилась над широким Днепром возле стройного гранитного шпиля, устремленного ввысь. У подножья горел Вечный огонь в честь Неизвестного солдата. Величественный монумент чем-то напоминал часового, который навеки застыл у могилы своего безвестного друга, воина, как грозное напоминание о прошлом.
В ночной тиши среди буйной зелени на высоком днепровском берегу полыхал огонь, словно сердце воина, отстоявшего свободу и честь этого бессмертного города.
Дорис и Генрих склонили головы, тихо шли, как бы остерегались нарушить покой этого клочка священной земли, подошли ближе к пламени, поднялись на широкие гранитные ступени и застыли.