– Что, Михал Силантьич, новенького принёс? – Путилин столкнулся с помощником у входа в сыскное отделение.
– Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, словно в пустыне живём, а не столице Российской Империи, – пожаловался Жуков, пряча хитрую улыбку за маленькими в две тоненькие полоски усами.
– Не томи, любезный, – Иван Дмитриевич выказал интерес, – по глазам и хитрющей улыбке вижу, что время потратил не впустую.
– Есть немножко, – тряхнул кудрями Миша.
– И…
– Есть один маленький человечек, он, в самом деле, вот такого росточка, – Жуков показал рукой, – так он, Иван Костромин, видел, как Георгий Михайлов выбегал из дома в расстегнутом пальто и с каким—то узким предметом в руке.
– Ножом?
– Свидетель не видел точно, нож это был, палка или иной предмет, но узкий и длинный.
– Та—а—ак, – тянул Путилин, – т—а—а—ак. Показание записал?
– Обижаете, – Миша показал, что обиделся.
– Значит, сдвинулось с мёртвой точки наше топтание, будь оно неладно.
– Похоже.
– Ты думаешь, что Михайлов – убийца?
– Всё показывает на него.
– Не допускаешь, что пришёл, а там Николай лежит с ножом в груди, выхватил, чтобы облегчить дыхание, но понял – не помочь и сбежал с испугу.
– Может и так, – скривил губы, – но сомневаюсь я, нашёлся бы он уже, а не бегал бы.
– Вот, что Миша, поезжай—ка в Мурино, там поживает мать Михайлова, посмотри, не в ее ли хоромах хоронится наш пропавший.
Поездка в Мурино оказалось пустой, Георгий месяц, как там не появлялся. Это подтвердили и соседи, и становой, который по счастливой случайности заехал по делам службы к старосте. Но все встреченные отзывались о Михайлове в крайне лестных выражениях, что, мол, помогает матери, всегда приветлив, ласков, никогда слова грубого не скажет. В общем не человек, а сущий ангел, которому крылышки пришить и в собор на видное место, как образец добродетели.
Одно хорошо, если Георгий появится в Мурино, то староста телеграммой даст знать об этом.
– Теперь я теряюсь, – честно признался Миша Путилину, – так Михайлова описывают, что добрее человека нет, а факты говорят обратное.
– Ты хочешь сказать, убил и скрылся.
– Так получается.
– Душа ближнего – потёмки, – Иван Дмитриевич произнёс с иронией в голосе.
– Не потёмки, а непроницаемая темень.
– Не знаю, Миша, не знаю, может, ты и прав, но посуди, – Путилин нахмурился, – Георгий Михайлов, юноша семнадцати полных лет, по отзывам окружающих ангел во плоти, и вдруг хватает нож, убивает, ну не приятеля, а человека с которым прожил бок о бок некоторое время. Не странно ли? Не вяжется веревочка в узел.
– Но факты упрямая вещь, от них невозможно отмахнуться, как от назойливой мухи?
– Да, отмахнуться нельзя, но представить в другом свете можно.
– Это как? – Изумился Миша.
– Иди, подумай, – махнул рукой Иван Дмитриевич, – голова у тебя светлая, мысли прямолинейные, незашоренные рутинной работой, притом убийство совершено с жестокостью, а наш подозреваемый мухи обидеть не может. Иди, Миша, иди сопоставляй факты и сведения. Копай глубже, не смотри, что лежит на поверхности, можешь попасться на удочки обманного восприятия полученных сведений.
Утром в сыскное пришла женщина лет сорока пяти в тёмном платке, толстоё вязанной кофте и стареньких башмаках, долго ждала самого главного начальника, пока пришедший на службу Путилин ее не принял. Узкое лицо со следами былой красоты, прямой нос, побледневшие то ли от переживаний, то ли от холода губы и глаза, поблёкшие, мёртвые, не вязавшиеся с обликом женщины.
– Меня зовут Агрипина Филиппова, – произнёсла она и протянула лист бумаги, оказавшийся запиской, написанной крупным каллиграфическим почерком.
Иван Дмитриевич углубился в чтение, которое не заняло много времени.
«Любезная Агрипина Ивановна!
Жизнь, как и всякая вещь, подходит к концу. После увиденной крови, которая осталась на моим руках,, мне более не хочется влачить жалкое существование. Оно итак, как нитка, каждый может перерезать ее, поэтому сяду в паутовскую лодку, выйду в кронштадский залив и отдам себя в руки проведению. Пусть будет то, что будет, пусть будет то, что я заслужил своими проступками.
Кровь тянет на дно.
Агрипина Ивановна! Передайте матушке, что последние мысли о ней.
Кровь вопиёт и зовёт к искуплению.
Когда получишь письмо, видимо, море поглотит моё бренное тело.
Прощай, не вспоминай плохо.
Георгий».
После прочтения Путилин задумался и вызвал звонком дежурного чиновника, которому приказал найти Жукова.
– Я – воспитательница Егоши, – женщина теребила в руках платок, – я чувствую, что он попал в беду и не знаю, чем могу ему помочь. Мне в Кронштадте его не найти, даже представления не имею, у кого он там может быть, а вы – сыскная полиция.
– Когда вы получили письмо?
– Рано утром.
– Кто вам его доставил?
– Не знаю, небритый человек, по виду рабочий.
– Он не называл имени или имён.
– Нет, отдал листок и ушёл.
– Георгий склонен к самоубийству?
– Что вы? Даже в мыслях такого не было.
– Почему такая уверенность?
– Я же Егошу воспитывала.
– Что могло произойти такого, что побудило Георгия написать такое письмо?
– Вчера вечером я узнала, что какая трагедия произошла на квартире Пелевиных. У меня в голове не укладывается, но с уверенностью заявляю, Егоша кровь пролить не мог.
– Но люди меняются?
– Только не мой воспитанник.
В дверь постучали, вошёл Жуков. Иван Дмитриевич протянул письмо помощнику и, кивнув головой, сказал:
– В срочном порядке отправляйся в Кронштадт и возьми с собой двух агентов.
– Будет исполнено.
Разговор продолжался ещё с полчаса, говорила одна Агрипина Ивановна, рассказывая всё, что помнила хорошего о воспитаннике Егоше, какой он был чистый душой и мыслями, потом про мелкие детские шалости, кто из ребятишек себя так не вёл, про серьёзность характера и мягкость в общении с людьми, про мысли о будущем.
Пока плыли в Кронштадт Жуков с десяток раз перечитал письмо, вроде бы всё ясно, но не до конца. Кровь, может быть, даже наверняка, убитого Пелевина, почему увиденная? Осталась на руках, понятно, а увиденная? Загадка. Перерезать нить, тоже в принципе понятно, а вот что означает «паутовская лодка»? Паутов, фамилия хозяина? Найти в таком большом городе? Хотя для чего адресный стол и полицейский участок? Может, залив? Хотя нет, такого названия Миша не помнил. Так, южная часть города отпадает, там ходят суда, катера, много народа, а Георгию нужно пустынное место. Значит, западная часть и северная. Хотя северная, там стена и лодок возможно никто не хранит. Тогда остаётся только западная часть – побережье с полверсты, но если там ничего, тогда стоит проверить северную – это верста с четвертью. Лишь бы успеть.
На пирсе Миша узнал, что в городе есть знаменитый постоялый двор мещанина Паутова и находится он, как раз, на западной оконечности. Сразу же созрела мысль – проверить в первую очередь, а потом уж за остальное и Жуков не прогадал.
Георгий Михайлов сладко посапывал в углу паутовского трактира, находящегося при постоялом дворе.
– Этот? – Кивнул небрежно половой в сторону спящего на лавке юноши, – дак, со вчерашнего дня и выпил немного, угощал присутствующих за упокой души какого—то Николая.
– Расплачивался чем?
– Ассигновками, – половой прищурил глаз, – мы на слово не верим, сколько тут, вроде приличных бывает, а у самих в кармане блоха на аркане.
В чувство Михайлов начал приходить только в дороге, не понимал, что за его задержали, но потом сознание, замутнённое водочными парами, вдруг резко, в один миг прояснилось, Георгий поник головой и до столицы не произнёс ни слова.