Жуков половину ночи потратил сперва на ожидание врача, местного пристава, околоточного, потом на составление бумаг. Умаялся так, что придя домой, уснул не раздеваясь, хотя ко всему прочему чувствовал прямо волчий голод.
Всё крутилась мысль, что лучше бы днём отвёз Кузмина в сыскное, смотришь и был бы жив. Проспался в камере, поведал бы, кто на него имеет такой зуб, что заместо себя Прохора подсунул. А теперь в морге на льду лежит остывшее тело со сломанным лезвием ножа, рукоятку нашли под столом, никаких примет. Деревянная ручка, потёртая и старая,
Утром Жуков решил проявить самостоятельность и поехал на Ланскую.
– Иван Егорович, – вкрадчиво и с какой—то таинственностью в голосе говорил Миша начальнику станции, – преступник опознан и даже найден, благодаря вашему точному описанию. – Минц испуганно скользнул по лицу Путилинского помощника, – вам не стоит бояться, – продолжал Жуков, но сам отметил этот взгляд, – нам предстоит проехать в анатомический театр. Да, да, вы не ослышались, в анатомический, преступники, видимо, не сумели поделить добычу и избавились от лишнего, как говорится, рта.
– Я завидую вашей, Михаил Силантьич, службе, не успел я вам донести портрет, как преступник в ваших руках.
– Не всегда нам сопутствует удача, но, – Жуков умолк, выдерживая театральную паузу, – стремимся, чтобы злодеи несли заслуженное наказание.
Кузмин лежал на блестящем металлическом столе, покрытый серой старой простынёю с пятнами.
– Вот так, господа, и заканчиваем свои дни, – доктор откинул край простыни, представляя на обозрение невозмутимое спокойное лицо Кузмина, складывалось впечатление, что он ненадолго заснул, даже черты не обострились. Как бывает обычно с мёртвыми людьми.
Минц нахмурил брови и внимательным взором смотрел на убитого.
– Это Афанасий Львович, – произнёс начальник станции.
– То есть лежащего вы опознали, как человека, который вчера утренним поездом уехал первым классом в столицу.
– Да, подтверждаю.
– Это тот человек, которого некоторое время тому господин Пёрышкин провожал на станции?
– Именно его.
– Доктор, вы являетесь свидетелем опознания. Тогда более нам здесь делать нечего, – Миша поклонился и, взяв за руку Ивана Егоровича, пошли прочь, к выходу.
– Господин Минц, формальности завершены, но с вами хотел поговорить господин Путилин.
– Это честь для меня, – осклабился Иван Егорович, – тем более придётся ли когда—нибудь побывать в сыскной полиции.
Пока ехали на Большую Морскую Миша развлекал начальника станции забавными историями из расследований, Минц снисходительно улыбался, выслушивая болтовню молодого агента.
Начальник сыскной полиции не имел возможности присутствовать в рабочем кабинете, его вызвал посыльным к графу Головкину градоначальник. Дело было пустяковым, но высокое начальство считало, чтобы им занимался не пристав или околоточный, а непременно Путилин. Именно по этой причине Иван Дмитриевич прибыл в сыскное в отвратительном настроении, но когда дежурный чиновник доложил, что господин Жуков его ожидает в компании с неким Минцем и рассказал то, что Миша попросил передать, начальник сыскного отделения заметно повеселел.
Миша расположился в любимом кресле начальника и сразу же вскочил с него, когда Иван Дмитриевич вошёл в рабочий кабинет. Путилин остановился на пороге.
– Иван Егорович, прошу любить и жаловать, – нравилась Жукову театральность, иной раз Иван Дмитриевич говаривал, что его помощнику не в сыскном отделении служить, а на сцене славы выискивать, – начальник сыскной полиции господин Путилин.
Иван Дмитриевич кивком головы и приветливой улыбкой поприветствовал начальника станции, прошёл к креслу.
– Стало быть, вы – Иван Егорович Минц?
– Да, это я.
– Миша, принеси чаю. Надеюсь вы не откажитесь от чашки горячего напитка?
– Слу. – было начал Минц, но был перебит Путилиным.
– Иван Егорович, скажу, что служба подождёт, поезда всё равно ходят согласно расписания, стрелки переводятся, билеты продаются, так что можно потратить некоторое время на, будем считать, приятную беседу, тем более, что описанный вами преступник так быстро найден в таком огромном городе, как Санкт—Петербург.
Минц улыбался, ему доставляли удовольствие слова начальника сыскной полиции.
– Иван Дмитрич, – подал голос Жуков, – господин Минц в анатомическом опознал одного из преступников.
– Похвально, вы очень нам помогли.
– Мне приятно, что я внёс малую толику в поимку злодея.
– Значит, Афанасий Львович, о котором вы рассказывали моему помощнику, – Путилин кивнул на Жукова, – и есть убитый сегодня ночью известный нам преступник Прохор Кузмин?
– Наверное, – произнёс Иван Егорович шутливым тоном, – я не был близко с ним знаком.
– Миша, где чай? Человеческая судьба переменчива, я всё более убеждаюсь, сколько не вьётся верёвочка злодеяний, всё равно в одно прекрасное мгновение обрывается по вине ли самого преступника, а иной раз этому преступнику помогают, так называемые, приятели. Вот убийца Федьки Весёлого, так прозывали господина Пёрышкина, в определённых преступных кругах, поплатился жизнью, видимо, ворам сподручнее делить добычу на меньше частей.
– Вам виднее. Иван Дмитриевич, ведь вы ловите их.
– Да, приходится иметь дело со многими людьми.
Вошёл Миша с подносом, на котором стояли три чашки, чайник, колотый сахар и сушки в вазе.
– Вам покрепче? – Спросил Жуков у Минца.
– Если можно.
– Я одного не понимаю, – Иван Дмитриевич отпил глоток ароматного чаю, – почему Кузмина потянуло на кровь?
– Скорее всего на этот вопрос ответа не будет, – Иван Егорович в одной руке держал чашку, в другой блюдце.
– Отчего?
– Как отчего? – Искренне удивился начальник станции, – преступник мёртв и мысли теперь его не доступны.
– Теперь мой черёд задать тот же вопрос: отчего? – Возразил Путилин, – иной раз мы можем найти ответ у самого убитого.
– Странно слышать такое из уст начальника сыскной полиции.
– Ничего странного не вижу, хотите, мы узнаем у убитого ответы на некоторые вопросы?
– Каким образом? Не гаданием же?
– Отнюдь, вот давайте начнём с малого.
– Хотелось бы послушать.
– Скажите, Иван Егорович, вы в присутствии доктора и господина Жукова опознали в убитом Прохоре Кузмине человека, которого господин Пёрышкин называл Афанасием Львовичем.
– Совершенно верно.
– Вы не откажетесь от своих слов?
– Конечно, нет.
– Но вот странность, Пётр Трофимович Иванов, проживающий в Ланской, в предъявленном ему трупе не признал пассажира, который ехал с ним первым классом и более того напротив него.
– Почему? Может быть, Пётр Трофимович плохо рассмотрел пассажира, сидевшего напротив.
– Не возражаю, тем более он созерцал целых двадцать минут, а вы сколько?
– Иван Дмитриевич, я не могу отвечать за господина Иванова, Бог ему свидетель, но я видел Афан… этого, ну, Кузмина не один раз.
– Понимаю, но вот вторая странность, Прохор, то бишь Кузмин не просыхал три дня и три дня не казал носа из заведения на Сенной, где спускал деньги после удачно прокрученного дела.
– Господин Путилин, – голос Минца дрогнул, – вы хотите сказать, что я мог ошибиться?
– Не, Иван Егорович, я хочу сказать, что ошиблись вы намеренно.
Начальник станции вскочил, руки дрожали так, что он пролил чай не только на сюртук, но и на брюки.
– Это переходит всякие границы, – чашка с грохотом опустилась на стол. – я вам помогаю и я же становлюсь в чём—то виновным.
– Нет, нет, Иван Егорович, успокойтесь, просто я хочу для себя прояснить, почему два описания двух разных свидетелей так разнятся? Не скажете, почему?
– Это я знать не могу.
– И самое странное, мы приходим арестовывать преступника, а нам достаётся холодный труп. Неужели злодеям мало доли в деле и они решили ее увеличить, ведь половина лучше трети?