Монарх велик и любим, когда обладает добродетелями короля и слабостями простого смертного!
Надо судить, прежде чем осудить. Судьи всегда придавали большое значение признаниям обвиняемого, принимая в расчет силу его раскаяния. Было бы несправедливо и нелогично становиться в позу прокурора в вопросах, касающихся любовных увлечений Великого короля, и в то же время отказывать ему в защите. А ведь эта защита реально существует, и она проста и человечна. Об этом можно прочесть на полях «Мемуаров» Людовика XIV, посвященных 1667 году[54]. Монарх собирался поведать своему сыну, Монсеньору, о причине, побудившей его удостоить свою любовницу, маркизу Луизу де Лавальер, титула герцогини де Вожур, признать родившегося от этой связи ребенка и удостоить малютку имени — мадемуазель де Блуа. «Я считал, что справедливости ради следует обеспечить этому ребенку уважение, на которое ему дает право его высокое происхождение, а матери — положение, соответствующее тем чувствам, которые я испытывал к ней в течение шести лет»{63}.
Король считает, что такая любовь предосудительна, ибо она подает дурной пример: «Следовало бы — ввиду того, что монарх должен быть образцом добродетели, — полностью избавиться от слабостей, присущих простым смертным, тем более что их невозможно долго скрывать». Тем не менее Людовик XIV думает, что ему удалось в какой-то мере смягчить последствия своих «прегрешений» тем, что он всегда принимал во внимание следующие два соображения: «Надо, — говорил он, — чтобы наша любовь не поглощала больше времени, чем наши дела», ведь «дела постоянно требуют от нас усердия». Затем король высказывает свое второе соображение, которое необычно деликатно и трудновыполнимо: давая волю своему сердцу, мы должны твердо держать под контролем свой разум; проводить четкую грань между нежностью любовника и решениями монарха; не допускать, чтобы возлюбленная вмешивалась в государственные дела и высказывалась о людях, которые нам служат». Женщины так ловки, они так искусно умеют «незаметно заставить любовника разделить их точку зрения, способны проявить такое красноречие, так ловко плести интриги и устанавливать такие тайные связи», что неосторожного монарха можно сравнить с крепостью, подвергающейся натиску… нежности красавиц. «Женщины всегда готовы дать какой-нибудь особый совет, чтобы возвыситься или закрепить позиции, призванные способствовать их возвышению». Людовик XIV считает, что король Франции «должен во что бы то ни стало отбивать эти атаки и противостоять этим опасностям и что если мы видим сегодня в истории столько гибельных примеров (династии, прекратившие свое существование, монархи, свергнутые с трона, разоренные провинции, разрушенные империи), то лишь по той причине, что эти условия не были соблюдены»{63}.
Время любви
Любовь пришла к Людовику уже в середине июля 1661 года, через четыре месяца после того, как он взял бразды правления в свои руки, в то прекрасное лето, проведенное им в Фонтенбло, когда Фуке был отстранен от должности суперинтенданта. Сообразительные придворные узнали тогда, что «Лавальер — любовница короля и что любовь эта серьезна, ибо Людовик окружил ее большой тайной»{213}. Вопреки всякой видимости и легендам, с 1661 по 1683 год Людовик XIV всегда старается держать свои любовные связи в большом секрете. Он это делает в первую очередь, чтобы пощадить королеву; и поэтому король так ценит дружеское и конфиденциальное соучастие такого человека, как Сент-Эньян; по той же причине он сурово обходится с бестактными лицами, такими как маркиз де Вард, который состряпал анонимное послание на испанском языке, чтобы призвать к бдительности Марию-Терезию. А ведь Людовик в течение всей жизни королевы проводил все ночи в ее спальне. Предосторожность, которую он проявляет, прибегая к секретности, к неясности, к неопределенности, надо понимать шире: она должна символизировать, а также предохранять королевскую свободу. Как всякая установленная льгота в обход закона, привилегия на монаршую любовь исключительна и может быть отменена. Впрочем, если двор, подданные, иностранные послы и канцелярии не могут с уверенностью сказать, к кому из придворных сам король особенно благоволит в данный момент, то из этого делают вывод, что у него нет фавориток в плохом смысле этого слова. Следовательно, принципы, изложенные в «Мемуарах» Людовика XIV, действительно проводятся в жизнь. Все это, однако, не обходится без горечи и без слез, ибо благосклонность к новой избраннице удобней всего скрыть, усиленно демонстрируя общение с предыдущей, в частности, появляясь на прогулках с двумя дамами, а то и включив в компанию третью… несчастную королеву!
Такая политика жестока, но разумна — если о разуме вообще можно говорить в подобном случае — и весьма эффективна. Мадам де Севинье, которая всегда была в курсе придворных дел, терялась в догадках, пытаясь вычислить имя (с 1667 по 1680 год) избранницы монарха, определить дату, когда ее предшественница впала в немилость, и оценить личное влияние, оказываемое каждой из прелестниц на короля. И даже сегодня еще нет оснований с уверенностью утверждать, что у короля была настоящая интимная связь с мадам де Субиз. В то время как все дети любви скрываются (будущая мадам де Ментенон готовит свое восхождение, успешно воспитывая в строжайшей тайне детей мадам де Монтеспан) и все интимные свидания устраиваются крайне конфиденциально, дружеская и куртуазная стороны связей не маскируются королем. Здесь он выставляет себя в виде своеобразного рыцаря из поэмы Торквато Тассо, поручая той или иной из своих подружек играть соответствующую роль принцессы романа.
А вот достаточно пикантный результат. Нам сегодня так же трудно, как и мадам де Севинье триста лет тому назад, установить точный список и строжайшую хронологию любовных связей Людовика XIV (тем более что он нередко возвращался к своим прежним пассиям); у нас также нет возможности вызвать дух слуги Бонтана: человека, молчавшего, словно немой, в течение всей своей жизни, а тем более думать, что это привидение может превратиться в болтуна. Зато мы ясно видим — как это видели современники — промелькнувшие во времени многочисленные празднества, а также монументальные сооружения, на которые эти прелестницы вдохновляли короля. Ради Луизы де Лавальер он вложил всю свою душу, чтобы успешно организовать большие конные состязания в Тюильри (1662) и версальский праздник «Забавы Волшебного острова» (1664), а также чтобы создать все то, «что было удивительного и фривольного в изначальном Версале»{291}. Трудно себе представить, не будь блестящего влияния, оказанного на короля маркизой де Монтеспан, что мог бы состояться «грандиозный королевский праздник в Версале» (18 июля 1668 года), а также что были бы построены Банные апартаменты, фарфоровый Трианон, созданы Версальские боскеты, сооружен удивительный замок в Кланьи.
Седьмого августа 1675 года мадам де Севинье пишет мадам де Гриньян: «Мы были в Кланьи. Что Вам сказать? Это настоящий дворец Армиды. Здание строится, растет на глазах. Созданы сады… Есть уже целый лес апельсиновых деревьев, растущих в огромных ящиках. Там можно гулять в тенистых аллеях. Ящики скрыты с обеих сторон в пол человеческого роста изгородью, обвитой туберозами, розами, жасминами, гвоздиками; это, безусловно, самое прекрасное, самое удивительное, самое восхитительное новшество, которое можно только себе представить»{96}.
Теперь король уже мало заботился о том, чтобы держать эту связь в секрете. Надо было быть действительно слепым, вернее — хотеть им быть, чтобы не замечать, хотя бы в общих чертах, существования связи короля с Атенаис де Рошешуар. Ведь, в конце концов, любовь короля к Лавальер (1661–1667) была простым адюльтером: Луиза не была замужем и даже не помышляла о заключении брака-алиби. Она умело скрывала свои беременности и роды. Она даже завоевала симпатию нашей доброй королевы. Но все изменилось, когда появилась мадам де Монтеспан. Сама продолжительность этой связи (1667–1681), количество незаконных детей, рожденных в результате этой любви, высокое происхождение возлюбленной, незаурядность этой личности, ее ум, образованность, высокий интеллектуальный уровень и сильное светское влияние (она, гордая аристократка, кажется, предвосхищает меценатку, маркизу де Помпадур) — все это должно было приковать к королю внимание множества лиц. Кольбер стонал от чрезмерных трат, на которые толкала Людовика XIV его красавица любовница. Королева, которой слишком часто приходилось терпеть обиды, не могла быть столь же снисходительной к Атенаис, как к Луизе. Но так сильна была привязанность короля (где духовная близость играла не меньшую роль, чем чувственность), что мадам де Монтеспан продолжала царствовать еще долго после того, как прекратилась их любовная связь.
54
Речь идет о тексте, не внесенном Людовиком XIV в окончательную редакцию «Мемуаров».