Того, что себе обычно представляют (галдеж, толчея, битье по рукам и вообще карусель), этого на советской ярмарке нет и не должно быть.
То есть имеется, конечно, и писк, и треск, и через голову самой настоящей карусели, но всё это в розничных рядах или в увеселительном Бразильском саду и к самой ярмарке никакого, в сущности, отношения не имеет.
Настоящая ярмарка проходит без всякого грома, но быт имеет прекрасный.
– Быт огромных цифр!
Спрос – 500 000 аршин бязи! Спрос – 200 000 пудов льняного семени! Предложение – 200 000 пудов муки, 50 000 пар валенок, 30 000 топоров!
Быт ярмарочный в тишине глядит сквозь складские окна: пушнина, стекло, кишмиш, кардные ленты, валяные шляпы, мыло мраморное, американский гарпиус, глазастые ситцы, макароны, чугунное литье, шамотный кирпич, лавочная бумага, хоросанская шерсть, силикаты, бакалея, текстиль, металл, москатель, сырье и прочее, и прочее в тысячах названий и сотнях тысяч пудов.
Без шума, без воплей эти товары меняют хозяев на биржевом собрании.
За сегодня быт выразился в цифре немалой:
– Совершено сделок по купле и продаже на два миллиона триста двадцать пять тысяч шестьсот пятьдесят шесть рублей девяносто шесть копеек.
На пристанях
Утро, сыплющее дождевую пыль, начинается страдальческими криками пароходов. Раньше всех приступают к своей бранчливой работе Окская и Средне-Волжская набережные.
С ярмарки попасть туда можно через плашкоутный Окский мост трамваем.
Шатаясь и дрожа, к Главному подкатывает вагон. Дергаясь, как в падучей, он отправляется дальше, и вы начинаете жалеть, что поехали.
Дело в том, что вагон явно расползается под вами. Стенки его тошно колеблются, и крыша, пренебрегая опасностью штрафа, непременно хочет соскочить на ходу.
На плашкоуте, где трамвайные рельсы приколоты к мосту чуть ли не кнопками, вагон начинает выкидывать такие курбеты, что вам остается только одно – уповать!
Для спасения трамвайного дела в Нижнем неизвестными благодетелями был куплен в Киеве большой, весьма прочный и подержанный вагон.
Страшно обрадованные трамвайные рабочие взапуски принялись его ремонтировать, любовно разрисовали советскими эмблемами, и на днях вагон этот красиво и величественно вышел на работу по линии Вокзал – Кремлевский элеватор.
Сейчас же и немедленно всякое движение по линии Вокзал – Кремлевский элеватор застопорилось на два часа.
«Киевлянин» сошел с рельс.
Его поставили обратно, и провожаемый восхищенными взглядами волжанок вагон снова двинулся в путь.
После этого движение по линии Вокзал – Кремлевский элеватор было прекращено на четыре часа.
«Красавец» опять сошел с рельс.
Слегка изумленные рабочие вновь поставили его «в рамки».
Засим движение по линии Вокзал – Кремлевский элеватор в этот день более не возобновлялось, а «киевлянина» ставили «в рамки» всю ночь.
Только тогда покраснели неизвестные благодетели – спецы. Оказалось, что вагон слишком тяжел для нижегородских путей и ходить по ним не может.
Итак, вас все‐таки довезли по Рождественской улице до дебаркадера Волжского госпароходства.
При всех разговорах о слабости ярмарочного оборота и несмотря даже на то, что ярмарка превращается постепенно в ярмарку лишь образцов, все же пристани работают оживленно.
На ярмарку завезено, завозится и развозится порядочно грузов. Просторные дебаркадеры завалены бочками с астраханской сельдью, бунтами проволоки, ящиками стекла, чугунными горшками, сабзой, хлопком, лесом, мокро-солеными кожами и вообще всем, что можно свезти водой.
У стенок набережной под надписями «Чаль за кольца, решетку береги, стены не касайся» толпятся крючники.
Ждут работы!
Трубя и распространяя вокруг себя курчавые, как цветная капуста, волны, приваливает паротеплоход из Астрахани.
Пассажиры шаркают и восклицают, крючники вонзают свои железные когти в мешки, кто‐то дивно и весьма нецензурно ругается, гремит железо, шныряют пискливые катера, и перс, молчаливый и тонкий, с легким страхом дает дорогу крючнику, волокущему шестипудовый ящик.
– Ворот расстегни! Задушит! – кричат сзади.
– Обойдется! – хрипит грузчик. – Тетка, сойди с дороги!
Тетка шарахается. Непрерывной цепью ползут грузчики. Трещит, как канарейка, пароходный флаг. По головам летит ветер.
В легком и секучем дожде работа продолжается.
Дело и гулянье
В зеленом сквере Главного дома у фонтанного бассейна играют дети и толпятся дельцы.
Тут и острый московский башмак, и войлочная крестьянская шляпа, и черный колпачок перса.
Сдержанно бурлит «коммерческий» воздух.
Кругом, в ярмарочных складах, лежит завезенного товара четыре миллиона пудов.
Торгующих наехало много.
Они всюду снуют, присматриваются, трогают на ощупь, примериваются глазом.
За стеклянными перегородками банков есть деньги для кредита.
И все же сделки совершаются туговато. Не так много, как надо.
К первому сентября заключено сделок приблизительно на двадцать восемь миллионов, и за банковскими перегородками деньги лежат нетронутыми – кредит почти не использован.
Какие же есть препятствия к более сильному развитию торга?
Многие тресты и синдикаты, по сравнению с прошлым годом, товаров привезли:
– Меньше!
Вот что они говорят по этому поводу:
– Мы за этот год организовали ряд отделений.
У Текстильсиндиката их восемьдесят три.
У Резинотреста – тридцать, у Кожсиндиката – шестнадцать, а у остальных – в этом роде.
– Зачем же нам возить на ярмарку много товару, если мы снабжаем районы через эти отделения!
– А еще торгуем слабо, что покупатель ждет дальнейшего снижения цен и не торопится.
Так говорят тресты.
Но покупатель на ярмарке все‐таки есть.
Кооперация привалила на ярмарку в большом числе.
Она имеет до тридцати пяти миллионов гарантированного кредита, а всего до семидесяти миллионов рублей.
– Но многих нужных товаров кооперация не находит!
А некоторые часто не удовлетворяют крестьянского спроса. – Вот товар! Хорош, и цена сходная, но нам не годится. Фасон не такой. У нас такой фасон не пойдет.
И кооперация, организованный потребитель, требует от организованной промышленности:
– Дайте то, что нужно.
Торгующий на ярмарке должен знать спрос на свой товар.
– Купец Кузнецов, – говорит т. Малышев, – знал потребность ярмарки в товаре. Нашим купцам нужно научиться тому же!
Дельцы бегут на работу – на биржевое собрание.
Милиционер строго озирает дорожки.
Не швырнул ли кто‐нибудь окурка?
Но никто не нарушил институтской чистоты песочной аллеи, и милиционер отходит к входу в Пассаж.
В Бразильском саду, где между деревьями и матовым прудом расположились ярмарочные увеселения, раздаются разрозненные звука медного вальса.
Ахают, скрипят и летают качели.
Мордатые младенцы блаженно раскатывают на карусельных жирафах.
С воздушных перекидок слышится визг.
Атлет в пиджаке на голое тело ходит у входа в театр и железным голосом выкрикивает:
– Напрасно вы здесь стоите, здесь ничего не будет показано, будет показано только внутри, билет стоит тридцать копеек, напрасно вы здесь стоите, показано будет только внутри.
Клоун орет и щиплет себя за штаны.
Шестеро парней отважно дуют в медные трубы, директор зверинца кричит сквозь гром:
– Сейчас начинается грандиоз… – А что у тебя есть? – спрашивает недоверчивая толпа. – Тигр есть?
– Настоящий! – уверяет директор. – Настоящий тигр. Советский! – загадочно добавляет он.
Толпа ошеломленно покупает билеты.
В зверинце она находит одного каменного верблюда, пять штук медведей и черного моржа.
Морж походит на известного писателя Боборыкина и радостно хрипит, если ему сказать «Петя».
Тигра нет.
Но толпа не обижается и спешит дальше.
Трубы визжат так, будто в каждой из них спрятана рожающая кошка.