Поезд остановился посреди потрескавшегося асфальтового простора. Они прибыли в Сухэ-Батор, пограничную станцию на стороне Монголии. Девушка вышла в коридор и облокотилась на поручень. Дверь вагона открылась, и вслед за ревущим ветром в вагон втиснулась группа милиционеров, окутанных характерным запахом железнодорожных шпал, в синих формах и забавных пилотках, за ними следовали серьезные пограничники, после чего дверь захлопнулась. Пограничники вытащили мужчину в коридор, он приоткрыл один глаз и тут же закрыл его, рубашка мужчины была мокрой со спины.
Когда досмотр был пройден, пограничник с задорной улыбкой протянул девушке альбом для рисования, изъятый на стороне Советского Союза. Тени вагонов поползли по перрону, по засыпанным песком и светящимся оранжевым светом огромным замерзшим лужам мимо окна прошел одинокий як, позади оставался Советский Союз, автоматы с газировкой (без сиропа — копейка, с сиропом — три), микроавтобусы — маршрутные такси, девочки с косичками в черно-белой школьной форме, незнакомая страна, ее возвышенности и глубины, в один день возведенные города, районные центры, деревни, топи, болота, глухие леса, непроходимые чащи, лесозаготовки, сильно отретушированные портреты членов политбюро на периферии городской площади, любопытные у дверей спецмагазинов, общественные бани, универмаги, дворники, охранники гостиниц, с охотой принимающие взятки, хорошая водка, сухое грузинское вино и чувство полной безопасности на ночных улицах советских городов. Позади оставались ломящиеся от еды буфеты, лозунги, написанные белой краской на красных полотнищах, очереди в театральные кассы, мороженое в стаканчиках, народная музыка, валютные бары и орущие под утро подростки из торчащего посреди изнасилованной природы спального микрорайона. Позади оставался Советский Союз, памятники и портреты Ленина, акварели, изображающие пустынные берега и бурлящее штормовое море с белой пеной на гребнях волн, монтажники, нефтяники, несчастные колхозники и горняки, справочные киоски, памятники революции, танцплощадки в парках, пожилые пары в меховых шапках, качающиеся под грустную мелодию вальса, веники для подъезда, для прихожей, для комнаты, для подвала, для улицы, для хлева, для сарая, для туалета, для переднего двора, для заднего двора, закутанные в большие черные кофты бабушки в пыльных рейтузах и покрытых катышками шлепанцах, равнодушно размахивающие своими вечными вениками. Позади оставались будничные перебранки в троллейбусах, в магазинах, в темных углах коммуналок, щедрость, духовность, непрактичность, нежелание обрести независимость, жертвенность, готовность подчиняться, вечный плач, узаконенное дармоедство, пассивные граждане, чьей изобретательности нет предела. Позади оставалась земля, где несчастье почитают за счастье. Позади оставались настенные часы официальных учреждений, показывающие московское время, кабинеты начальников, парткомы, тайные игорные дома, запрещенные домашние концерты, выставки в мастерских художников, райкомы, будки охранников, киоски с блинами, киоски с пирожками, латаные крыши, обрушившиеся под тяжестью снега дома, миллионы умерших от голода крестьян, горожан, рабочих, миллионы верных своему государству граждан, доведенных до смерти тяжелой работой, голодом и холодом в тюрьмах, трудовых лагерях, на рабочих местах, доносы, партийная тирания, выборы без выбора, подтасовки голосов, чинопочитание и безудержный обман, миллионы погибших в бессмысленных войнах, расстрелянные на краю братских могил мужчины, женщины, дети, миллионы советских граждан, изнасилованных, избитых, замученных, брошенных, втоптанных в грязь, поставленных на колени, подчиненных, запуганных, обманутых, воспитанных системой. Позади оставался Советский Союз, усталая, немытая земля, а поезд ныряет в природу, летит, стуча колесами, сквозь заснеженное, пустынное пространство. Все приходит в движение: снег, вода, воздух, деревья, облака, ветер, города, села, люди и мысли.
Девушка думала о том, как случилось, что она влюбилась в эту землю и в ее народ — смиренный, но анархичный и мятущийся, такой легкомысленный, но страдающий, верящий в судьбу, гордый и покорный, изобретательный, всезнающий, ненавидящий и любящий, печальный и веселый, отчаявшийся и умиротворенный, несгибаемый и довольствующийся малым. Как случилось, что она полюбила обоих, Митьку и Ирину? Сына и его мать.
Ночная темень сменилась утренними сумерками. Утро превратилось в новый лишенный света день. Снег кружил над землей, взбираясь по стволам деревьев. Ястреб сидел на краю оранжевого облака и смотрел на извивающийся змеей поезд.
Когда неразбериха закончилась и владельцы тюков угомонились, рассевшись на своих местах, Раиса и Сонечка втащили мужчину обратно в купе. Раиса чуть слышно выругалась:
— Вот козел, тяжелый, как надгробный камень.
Мужчина хрипел и постанывал с измученным выражением лица. На мгновение он выпрямил спину, не щурясь, посмотрел на девушку и вновь бессильно осел. Его лицо было старым и уставшим, взгляд сонным и презрительным.
— Где бутылка? Дайте мне водки!
Раиса посмотрела на него, усмехнулась и сказала материнским тоном:
— Рот закрой и спи давай!
Мужчина погрузился в беспокойный сон. Рубашка его была расстегнута, и потная волосатая грудь блестела в приглушенном свете.
Печальный утренний серый свет просочился в купе и осветил сонное лицо мужчины. Отрывистый ветер хлестал в окна. Пустые чайные стаканы уставились на спящего. Девушка смотрела в окно на совершенно новый пейзаж. За нотными линиями телеграфных проводов в мерцающем зареве рассвета она увидела первый многоголовый табун лошадей, увидела тысячи курдючных овец с темным пятном на лбу и подумала о Митьке и о том июльском дне, когда она возвращалась из Финляндии после каникул, а Митька встречал ее на вокзале. Она вспомнила, как они сначала пошли в общежитие, взбежали, держась за руки, на девятый этаж, и как коридоры общежития были по колено заполнены тополиным пухом, и как они бегали по коридору, словно дети, туда и обратно, а пух влетал и вылетал через открытые окна.
Поезд замедлил ход у деревни, состоящей из юрт, поставленных прямо у железнодорожной насыпи, и свернул на запасной путь, пропуская длинный товарняк. Девушка смотрела из серого окна на юрты. Их было ровно пять, и располагались они так, что посередине образовался двор. Там стояла деревянная телега с длинными оглоблями, а возле нее — молодая женщина в красной традиционной монгольской одежде с малышом на руках. Голова женщины была обвязана желтым цветастым платком. Она махала в сторону поезда, позади нее маленький мальчик уперся лбом в бок тонконогого жеребенка.
Мужчина зашевелился на полке. Он беспокойно перевернулся, словно пытаясь избавиться от неприятных воспоминаний, и остался лежать спиной к девушке. На спине мужчины была татуировка: в центре Богородица с ребенком на руках, а чуть ниже плеча — храм с луковичным куполом и звезда.
Около восьми утра поезд выплеснул пассажиров на перроне построенного в советском стиле вокзала в Улан-Баторе. В окно бил грязный мокрый снег с песком. Девушка попыталась разбудить мужчину. В дверях купе стоял гид-монгол. Это был невысокий, хрупкого телосложения, красивый строгий мужчина, на его лице читалось раздражение.
— Вы приехали в Улан-Батор? Это вам заказан номер в гостинице «Интурист»? Почему вы не выходите из поезда? Берите свои вещи и следуйте за мной.
Для подтверждения своих слов он схватил чемодан девушки и вышел. Мужчина остался храпеть на полке.
Девушка проследовала за гидом в здание вокзала. В воздухе витала сонная тишина. Что-то неприятно вязкое прилипло к подошве ботинка. Каменный пол был заплеван, повсюду валялись полусгнившие остатки еды, мусор, собачьи и птичьи экскременты. Неприятный запах, казалось, просачивался сквозь кожу.
Они прошли через здание вокзала и оказались на стоянке такси, расположенной у центрального входа. Ни одной машины на стоянке не было. Гид раздраженно посмотрел на наручные часы советского производства и стал вглядываться в сторону города. Косой дождь перешел в неприятный мокрый снег. Крупные тяжелые снежинки камнями падали на землю. Все казалось серым, безвольным и каким-то остановившимся, в воздухе витал запах илистой мокрой земли.