Сам того не желая, мальчик хорошо слышал каждое слово.
— Приношу свои соболезнования, — говорил Ян Ольгердович, — по поводу погибшего транспортника…
— Хватит держать меня за дурочку, Ян профессор! — резко, зло перебила его Лэркен Тойвальшен. — Я все понимаю! Но принять ту легкость, с какой вы на пару с Ассирэн лиданум распоряжаетесь жизнями детей моего клана не могу и не хочу!
— Мне очень жаль, — спокойно говорил Ольмезовский. — Но, подумайте сами, разве был у нас иной выбор?
— Если вы не нашли иного выхода, то это еще не значит, что его не было! Может, для вас полмиллиона детей и женщин мало что значит, но для меня это далеко не так! Тойвальшенов всего сто десять миллионов! И половина из нас — с красной линией в генкарте! В таких условиях жизнь каждого ребенка бесценна, а вы не придумали ничего более умного, кроме как уничтожить таким трудом полученные достижения! Лучшую часть клана! Его будущее!
— А мне разве легко? — рассердился Ольмезовский. — Я, если хотите знать, рискую не только перспективами "Клонэйда" как крупнейшей компании в области биоинженерных услуг. Если доверие к нам окажется подорвано, мы лишимся всех активов! Всей научной базы! О клиентуре я вообще уже молчу! Кроме всего этого, рискую я еще собственным душевным здоровьем, потому что изгнание из инфосферы для перворангового — это гибель! А мне жить на свете еще не надоело.
— Вот с того и начинали бы! Вы боитесь за собственную шкуру!
— Конечно, боюсь! Шкура-то у меня одна. Не казенная! А за расу свою, за человечество, я переживаю тоже. Не меньше, чем вы — за свой клан!
— Как бы там ни было, — нервно сказала Лэркен барлума, — не желаю я больше участвовать в вашем с Ассирэн лиданум авантюризме! Мириться с такими вот чудовищными последствиями ваших… ошибок не желаю!
— И что же вы предлагаете? — с ядовитой иронией поинтересовался Ольмезовский.
— Аннулировать наш договор! Весь этот План ваш похерить к чертям собачьим! Хватит с меня, довольно!
— Ни о каком аннулировании не может быть и речи! — заявил Ольмезовский. — В своем ли вы уме? Я работал, как проклятый, три десятка лет, и знал зачем! Я никому не позволю превращать труды всей моей жизни в дерьмо! Ни вам, барлума, ни кому-либо другому!
— Но а'дмори абанош! Он подозревает нас в сговоре! Обвинение в намеренном биологическом загрязнении генома расы — прекрасный повод для военной агрессии по отношению к моему клану! Вы что, думаете, вам позволят остаться в стороне? Ничего подобного! Вас уничтожат тоже, вместе с нами. Всю расу! Чтоб никто больше не смог воспользоваться вашими уникальными биоинженерными технологиями.
— Именно это вы и собирались сотворить с нами, активируя на планете вирус алой лихорадки!
— Опять вы за старое, Ян! Это случайность!
— Подозрительно выгодная вам случайность. А что касается этого Ми-Грайона… Не мне учить вас, как решать такие вопросы!
— Да, но вместо него все равно ведь пришлют другого!
— Ну, ума у него наверняка будет вполовину меньше. Пока вникнет в дела, да пока сообразит, что к чему… Вот вам и время в лишние два-три года!
— А там снова какой-нибудь несчастный случай? — съязвила барлума.
— А там, — сказал Ольмезовский, — можно каким-либо образом добиться, чтобы на эту должность прислали лояльного к нашему Плану человека. Кстати, мы не одни. Фредди, можешь войти.
Фредди нерешительно шагнул сквозь увитую сбросившим листья терранским плющом арку входа.
— Простите, — смущенно проговорил Фредди, приветственно кивая Чужой. — я не хотел мешать…
— Что у тебя, мальчик? — вежливо обратился к нему Ольмезовский.
— Вот, — Фредди раскрыл дискетницу. — Здесь расчеты, что вы просили еще полгода назад. Вам они, наверное, уже не нужны… И еще там кое-какие файлы… Просмотрите их обязательно.
— Молодец, Фредди, — похвалил его Ольмезовский, пряча диск в карман. — Спасибо! А сейчас оставь нас, пожалуйста.
— Ян профессор, да он же все слышал! — догадалась Лэркен барлума. — Он же все понял! Откуда он знает метаязык?
— Джейни со своей третьей паранормой, — с искреннею досадой проговорил Ольмезовский; Фредди сразу же перестал понимать все, о чем он еще говорил с Чужой.
Он смог разобрать только имя Джейни да слова "раппорт" и "паранорма". Вообще говоря, надо было срочно уносить отсюда ноги, но мальчик стоял, не в силах найти в себе достаточно воли, чтобы сдвинуть с места хотя бы палец.
— Фредди, что ты слышал и что понял? — спросил у него Ольмезовский.
— То, что вы, Ян Ольгердович, и вы, Лэркен барлума, обговариваете какое-то гнусное преступление! — выпалил Фредди быстрее, чем успел сообразить, что говорить этого было не надо. Но язык несло дальше, он не мог остановиться:- Возможно, даже и убийство!
— Фредди, — Ян Ольгердович присел перед ним, заглядывая в глаза, — ты все-все не так понял! Правда, не так. А теперь пойди, погуляй по пляжу. Подыши свежим воздухом, проветри голову. Легче станет, поверь. Что-то еще?
— Да. Ян Ольгердович… Лэркен… Мне все время снится один и тот же сон. Кошмарный. Огонь, льющийся с небес. Цунами. Гибель Содатума. Ян Ольгердович, Лэркен… Это из-за вас обрушился нам на головы небесный огонь. Предотвратите, если можете.
— Спасибо за предупреждение, — очень серьезно проговорил Ольмезовский. — Мы примем к сведению. А теперь ступай. Ступай, Фредди.
— Думаете, сработает? — скептически произнесла Лэркен Тойвальшен на метаязыке.
— Уже сработало, — сказал Ольмезовский, тоже на метаязыке Чужих, провожая взглядом узкую мальчишечью спину.
— О! — только и сказала Лэркен, сообразив в чем было дело.
Фредди бесцельно брел по набережной, куда глаза глядят.
Сыпалась с небес мелкая противная осенняя морось, не вдруг и поймешь, туман, дождь или мелкий мокрый снег. Воздух дышал промозглою сыростью. Океан штормило. Порывы резкого северного ветра закручивали на волнах шапки грязно-белой пены.
Молча смотрел Фредди на свинцово-серую поверхность океана и тревожным диссонансом звучала вокруг него привычная музыка.
Что-то не так было в окружающем мире.
Какая-то непостижимая неправильность разрушала гармонию, не давая покоя.
Фредди никак не мог понять, в чем же дело.
Он отлип от парапета и медленно побрел дальше.
— Не знаю и знать не хочу! — донесся до него чей-то визгливый голос.
Фредди лениво повернул в ту сторону: все ж какое-никакое, а развлечение. Кому еще могло придти в голову гулять в этакую непогодь?