Матвеев, сидевший справа от секретаря, предложил сразу двух в комиссию — Табарова и Кудайбергенова.
Актаев согласился с заведующим отделом, но назвал и свою кандидатуру. По его мнению, в рабочую группу должен войти директор крупнейшего добычного комбината — его тревоги самые больные.
Жаксыбеков не сразу понял, что секретарь обкома имеет в виду именно его. Кали Нариманович продолжал думать о путях к оживлению дела. Он давно не верил в успех любого начинания, где присутствовал Ильяс Мурзаевич.
Директор Кайындинского комбината, похоже, догадался о причине расстройства Кали Наримановича. До этой минуты он что-то черкал себе в небольшом блокноте. Внезапно он вырвал один листок и положил его перед Жаксыбековым, прикрыв широкой ладонью. Когда Кали Нариманович заметил этот его жест и рука исчезла, взору Жаксыбекова открылся некий символический сюжет в картинках: в поле распласталась лиса, пронзенная копьем, а на ней беркут, вцепившийся в зверя острыми когтями. На крыльях хищника надпись: «Это ты, мой друг».
В комиссию ввели и секретаря партийной организации объединения Крылова. Две вакансии было решено оставить для представителей Министерства геологии и республиканского института.
Актаев не ограничился составом комиссии. На нынешнем же совещании он хотел определить для нее и председателя. Неожиданно для Кали Наримановича он предложил возглавить комиссию ему, Жаксыбекову. Объяснил это просто:
— Ради вас стараемся, Кали Нариманович… Вы первый забили тревогу.
«Ну вот и напросился! — подумал Жаксыбеков. — Мало мне забот! А будет ли от этих словесных баталий толк для Актаса?»
— Давайте считать, что на сегодняшний день пришли к такому вот согласию, — заключил Актаев.
Кали Нариманович от природы был медлительным. Он оказался последним на выходе. Вероятно, этим воспользовался секретарь. Он взял главу комиссии под локоток, задерживая в своем кабинете. Через минуту они остались вдвоем.
Оба, уставшие от долгого и трудного совещания, сидели теперь напротив друг друга; Жаксыбекову показалось, что новый секретарь нуждается в небольшой разрядке от затянувшегося разговора в его кабинете. Распахнул папку и положил рисунок на стол.
— Акимовское художество, — пояснил он. — В образе лисы — Кудайбергенов, беркут — я…
— Интересно! А где же охотник? Что-то его не видно.
Жаксыбеков знал, кто во всей этой истории противник лисьих повадок в людях, но постеснялся назвать фамилию хозяина кабинета.
— Об этом надо спросить Акимова.
— Рисуночек со смыслом! — согласился Актаев. Подержал листок в руке, будто соображая, вернуть или оставить на память. И вдруг — оставил. Положил в красную папку, сразу забыв об экспромте.
— Мы ведь из одного институтского потока с Кудайбергеновым, — будто оправдываясь за рисунок, объясняя критический наскок на «лису» со стороны Акимова, сказал Кали Нариманович. — Как человек он добрый, руководитель, можно сказать, свирепый… И хитер, как лиса!
— Разве вы один вуз кончали?
— Потому и нет согласия между нами с давних лет! У каждого свой характер.
На том их воспоминания о студенческих годах и закончились.
— На последней конференции, — начал деловым тоном Актаев, — я вам аплодировал, Кали Нариманович. Как говорят, был молод, был наивен… Позже мне разъяснили и то, о чем примерно рассказывает принесенный вами рисунок. Люди, знающие вас обоих давно, мне говорили: Жаксыбеков разносил генерального директора геологов из чувства личной вражды между ними. А вражда на почве зависти: мол, ровесники, даже учились в одном потоке, а славы побольше досталось Кудайбергенову… Подождите возражать! Может, я и сам не верю этой версии. В конце концов, суть не в вашем соперничестве, любить или не любить друг друга вам не прикажешь. А вот спросить о деле — мое право и обязанность.
— Выслушайте просьбу, Ахмет Актаевич! — взмолился Жаксыбеков.
— После, — прервал секретарь. — Работаете вы хорошо! В этом секрет моего доверия. Можно дальше? А дальше только одно: соберите все свои добрые силы, а их больше в вас, чем злых, и на время работы комиссии спрячьте эмоции подальше. Доверьтесь только рассудку, опирайтесь, и смело, на нашу партийную логику. Помните: все мы служим народу, а народ занят делом. С утра до ночи. Ради выигрыша во времени иногда с чертом на контакт идем — разве не замечали?
— Ильясу служить? — воскликнул Кали Нариманович, защищаясь рукой, словно от удара.
— Нет, истине, — сказал Актаев. — Истине! За нею кроется судьба рудного края — оставаться ему с многотысячным людом опорой страны или кануть в Лету… Между прочим, кануть вместе со всеми благими намерениями. Вот что такое ваша комиссия! Отсюда делайте вывод: почему обком предложил вам лично возглавить рабочий орган? Надеюсь, ясна задача?
— Ясна, — проговорил Жаксыбеков, смущенный. Он чувствовал себя уличенным в нехорошем. Только что высказанные Кали Наримановичем суждения о своем сокурснике по институту, подкрепленные рисунком Акимова, показались ему самому мелкими, ничтожными. — Буду стараться, смогу, наверное… Подскажут другие товарищи. А что касается стиля на всех участках, во всех экспедициях, посмотрим, начиная с себя!
— Именно с себя и начинайте. Вам еще долго держать руль. Желаю успехов!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
1
Озипа Акташева родилась в ауле. Она приехала в горняцкий город с трепетным желанием стать сестрой милосердия, окончив медицинское училище. Девушке нравились люди в белых халатах. И кто знает, может, она с ее деревенским прилежанием стала бы прекрасной медсестрой, если бы повстречался на пути участливый человек, способный оценить действительное стремление беспорочной души к прекрасному. Однако на пороге самостоятельной жизни провинциалке не повезло. Она сделала двадцать одну грамматическую ошибку в диктанте, чем сама себе преградила дальнейшее продвижение в медицину. За время подготовки к экзаменам, пока жила в общежитии, юная аульчанка вспоминала и о других профессиях. Возвращаться к родителям она не хотела.
Мама девушки, народившая Озипе еще пять сестер и двух братьев, не могла напастись для такой оравы покупной одежды. В доме их была старенькая ножная машинка «зингер», при помощи которой и благодаря искусству матери сестренки Озипы всегда ходили в свеженьких ситцевых платьях. Любая из них знала, с какой стороны вдеть нитку в иглу. Сначала Озипа шила обновки куклам, затем младшим сестрам. Да так увлекалась подчас, что сама себе дивилась: откуда что берется. Потерпев крах на экзамене, девушка всплакнула в утеху себе и тут же подалась на швейную фабрику. Через три месяца перешла с ученической оплаты на самостоятельный заработок. А через полгода фотография курносой скуластенькой девчонки красовалась на Доске почета рядом с портретами ветеранов.
Ей доверяли сложные операции, требующие расторопности и смекалки. Аульчанка и дружила-то как-то все больше с женщинами старшего возраста, перенимая от них порой совсем ненужную ей житейскую мудрость. Среди новых подруг Озипы были честные, скромные домохозяйки, хранительницы семейного очага. Попадались настоящие пройдохи, побывавшие несколько раз замужем и не жалевшие о своем одиночестве.
Шили бессемейные в общежитии на краю города. Нелишне отметить: жили незатейливо и дружно, можно сказать, своей рабочей семьей, пока за порядком присматривала строгая комендантша, ветеран войны Анна Степановна. Благодаря непреклонности бывшего фронтового снайпера и кавалера двух наград, общежитие содержалось чистым и уютным, с ковриками возле коек и узорными занавесками на окнах. На этажах имелись кухня, душевая и даже ванная. Озипа, когда ее поселили в просторную комнату, где уже нашли себе пристанище три девушки ее возраста, была в восторге от вазы с цветами на столе и расшитой, ослепительной белизны скатерти. Жаль только, что новые ее подружки по общежитию не знали казахского языка, а Озипа, как мы уже заметили, была не в ладах с русским. Но вскоре и этот барьер был преодолен, дочь скотоводов к концу года бойко разговаривала по-русски, правда, путаясь в падежах. Постепенно степнячка настолько привыкла к городу, что не могла себе представить, почему она под различными предлогами не сбежала из аула раньше, мучилась на грязной и тяжелой работе до шестнадцати, когда другие девушки давно отыскали себе иной путь, более соответствующий женскому призванию.