Но в это мгновение Смирнов снова дернулся, подбегая к Марте.
Дитрих досадливо поморщился и снял палец со спускового крючка. Он рассчитывал, что после торжественной церемонии бракосочетания Олег и Марта, крепко держась за руки, выйдут на ступени церкви и несколько секунд постоят неподвижно, пока их будут фотографировать на память. Тогда бы он мог спокойно, не торопясь, произвести точный, прицельный выстрел.
Наконец Олег обнял Марту за плечи и повел обратно в церковь. Дитрих прижался щекой к прикладу. Он целился Олегу меж лопаток.
До выстрела оставались доли секунды, но тут Марта вдруг споткнулась и отстала от Смирнова на полшага.
Когда Дитрих понял, что происходит, было уже поздно. Грянул выстрел, и предназначавшаяся Олегу пуля поразила Марту. Женщина невольно прикрыла мужа своим телом.
Штромбергер скрипнул зубами и мгновенно перезарядил ружье.
Соломон Гурион уже успел вытащить из кармана брюк пистолет и навести его на Олега, когда неожиданно грянул выстрел. Марта, подвенечное платье которой мгновенно окрасилось в алый цвет, упала бездыханная на каменные ступеньки церкви. А Соломона, стоящего в полуметре от нее, осенило: стреляли по нему.
«Палестинские террористы!» — догадался Гурион, лихорадочно обшаривая взглядом окна и крышу дома, стоявшего напротив. Именно оттуда, по его расчетам, последовал роковой выстрел.
В ярко вспыхнувших огоньках фейерверка — фестиваль Понтрезины продолжался! — Соломону показалось, что он увидел, как блеснул автоматный ствол на краю крыши стоявшего перед церковью дома. Он поднял руку и выстрелил в направлении проблеска.
Пуля чиркнула по цевью ружья в тот самый момент, когда Дитрих стрелял второй раз. От неожиданного удара ружье отклонилось влево, и Штромбергер снова промахнулся. А выщербленная из приклада пулей щепка больно вонзилась ему в щеку.
Чертыхаясь, он вытащил занозу и стал поспешно засовывать ружье в обтянутый материей цилиндр.
«Это судьба», — суеверно твердил Штромбергер, пробираясь к слуховому окошку чердака. Он выстрелил дважды, но тот, кому предназначались его пули, уцелел. А самому Штромбергеру сейчас надо было спасать шкуру. Неожиданный выстрел свидетельствовал о том, что, несмотря ни на какую маскировку, его все же заметили снизу.
Швейцария (Кур)
Олег, склонив голову, стоял у изголовья носилок, которые выкатили из морозильной камеры морга. Над белым, как мел, лицом Марты вился легкий белый дымок.
Олег почувствовал, как ресницы стали мокрыми, и поспешил нагнуться к Марте. Легким прикосновением губ он поцеловал ее в бескровный лоб. Промокнул глаза платком и почти выбежал из морга.
Два дня назад он был уверен, что нет на свете человека счастливее его. Жизнь доказала Олегу, что судьба играет людьми.
На пороге морга его окликнул помощник комиссара полиции кантона Граубюнден:
— Герр Тирпиц ждет вас. Садитесь в машину.
«Фольксваген» сразу набрал большую скорость и понесся по улицам Кура. Местные автомобилисты безропотно очищали дорогу.
Ганс Тирпиц встал из-за стола, подошел к Олегу и крепко сжал его плечи своими мощными руками. Смирнов сразу почувствовал, что перед ним или бывший борец, или штангист.
Ганс не произнес ни слова, Олег был благодарен ему за это. Любые слова сочувствия не смогли бы выразить глубину утраты, переживаемую Смирновым, и прозвучали бы фальшиво.
— Мы нашли убийцу Марты, — негромко произнес Тирпиц. Отпустив Олега, он вытащил из папки несколько фотографий и веером разложил их на столе. — Его зовут Дитрих Штромбергер.
— А… — непроизвольно вырвалось у Олега.
— Мне нет необходимости рассказывать о мотивах убийства? — проницательно посмотрел на Олега комиссар полиции. — Ружье, из которого Штромбергер застрелил вашу жену, нашли в протекающей через Аппенцелль речке Зиттер. Он сознался, что бросил его проезжая утром вдоль берега на своей лошади. Судя по всему, присяжные приговорят его к пожизненному заключению…
— Он раскаивается в том, что сделал? Подавлен? Несчастен? — быстро спросил Смирнов.
Тирпиц отвел глаза:
— К сожалению, этого сказать нельзя. Он бодр, иногда бывает даже остроумен. Более того, горит желанием использовать уединение, которое предоставляют тюремные стены, для написания книги. Не конкретно о своем преступлении, а, как он выразился, «некую притчу для всех мужчин преклонного возраста, которые теряют голову из-за красивых молоденьких девушек». Вот и судите после этого, — удрученно развел руками комиссар, — раскаивается, подавлен и несчастен ли Штромбергер…
Они помолчали. Затем Тирпиц сказал:
— При взрыве «мерседеса» погибли трое мужчин. На основании показаний шофера, которого они связали и оттащили в сторону, мы пришли к выводу: эта троица — ливанцы, приехавшие в страну позавчера из Италии.
«Ливанцы… это люди „Аль-Джихад“ или Вартана Акопяна», — подумал Смирнов и улыбнулся. Но не стал говорить комиссару Тирпицу о своих догадках.
— Вы что-то знаете об этих ливанцах? — подозрительно посмотрел на него комиссар и уже приготовил блокнот и ручку, чтобы записать показания Смирнова.
Но Олег отрицательно покачал головой:
— Можете называть меня расистом, но мне кажется, что рано или поздно каждый ливанец берет в руки автомат и становится либо террористом, либо вооруженным боевиком. — Олег наморщил лоб. — А что за человек с пистолетом в руках оказался рядом на ступеньках церкви после того, как Марта была застрелена?
Комиссар явно смутился. Он попытался выиграть время, доставая пачку сигарет, вытаскивая одну из них, разыскивая пепельницу и закуривая. Олег не торопил его.
— Запутанная история, — произнес наконец Ганс Тирпиц. — Этот мужчина — Соломон Гурион. Израильский военный разведчик. Он утверждает, что очутился на свадьбе чисто случайно. Когда рядом с ним убили Марту, решил, что это стреляют в него. Подумал, что за ним охотятся палестинские террористы. Отстреливаясь, он попал в цевье ружья Штромбергера. А Штромбергер в эту минуту как раз собирался произвести второй выстрел. В результате пуля полетела совсем не туда и убила ни в чем не повинную негритянку — продавщицу воздушных шаров. Бедняжка, очевидно, была больна. Выдавала себя за старуху. На лице был старушечий грим, а поверх своих волос она надела седой парик. Обычно бывает наоборот, — усмехнулся Тирпиц. — Сумасшедшие старухи выдают себя за молодых.
— А какие-нибудь личные вещи были у этой продавщицы воздушных шаров?
— Сейчас посмотрю… Довольно большая сумма денег — тридцать тысяч франков, электронная записная книжка, сумочка, два карандаша… — стал зачитывать рапорт дежурного по моргу Ганс Тирпиц.
— Скажите-ка, герр Тирпиц, — оборвал его Олег, — вы не допускаете мысли, что эта негритянка — не шизофреничка, а… Лукреция, любовница Майкла Робсона? Разве личина бродячей торговки воздушными шарами — не самая лучшая для того, чтобы незаметно выбраться из страны?
Тирпиц сначала заколебался, но потом выложил перед Олегом фотографии и недоверчиво спросил:
— Разве они похожи?
Первая фотокарточка была официальной розыскной фотографией Интерпола. На ней была изображена улыбающаяся Лукреция. Веселая, красивая, довольная жизнью.
Фотография, сделанная в морге, невольно отталкивала. На лице трупа не застыло обычного для мертвецов умиротворенного и всепрощающего выражения. Затвердевшие на холоде морозильной камеры черты лица сохранили жестокую усмешку. Левый глаз был сведен в нервном тике, лицо до неузнаваемости исказилось. Оно стало походить на физиономию демона в женском обличье, сфотографированного в тот момент, когда его застал смертный час. И все же Олег был уверен — это Лукреция.
— Я бы на вашем месте проверил эту версию, — веско заметил Смирнов. — Свяжитесь с Берном, пусть они вызовут сюда представителей ЦРУ и ФБР. И обязательно сохраните все вещи покойной «торговки»!