И сразу вспомнилось Кузёмке и майское утро, и набат, рвавший небо со всех московских

колоколен, Шуйский на Лобном месте кулаком грозится, Пятунька-злодей у ног боярина

своего зубы волчьи скалит... Еле увел тогда Кузёмка князя Ивана с площади за торговые

ряды, отвел от князя неминучую беду. А там, за рядами, два голяка вцепились друг другу в

окровавленные рожи, кругом куча добра разметана, золотоволосая женщина в беспамятстве

на земле распростерта. И вот один, плосколицый, с медною серьгою в ухе, одолев неприятеля

своего, встал на ноги, растерзанный в прах, и, тяжело дыша, молвил князю Ивану:

«Моя она, боярин... Знатный будет мне за нее выкуп. А коли не дадут, так будет литовке

смерть».

Голос у плосколицего был необычаен: он был толст и хрипловат, и Кузёмка теперь его

вспомнил. Вспомнил и то, как князь Иван хватил пистоль и выстрелил толстоголосому в

ноги. Тот взревел и пополз вдоль запертых лавок по пустынному ряду.

А теперь он шагал за Кузёмкой под Вязьмой, в порубежных местах, и толсто ругался

всякий раз, как попадал в вязкую колдобину. Кузёмка обернулся и еще раз глянул ему в

плоское лицо.

Он?

Он.

VII. САПОГИ УКРАЛИ

Темный лес. Непроходимая грязь. Ими сильно порубежье; чащобой, беспутицей да

перекатною голью в деревнях и в посадах. По осеням и веснами, в великое распутье, не

нужны были государю-царю ни каменные крепости, ни заставы, ни казачьи станицы по

порубежным дорогам. Земля сторожила себя сама.

Но там, где не проехать ратникам или пушкарям не протащить своих пушек, не так уж

трудно было Кузёмке пробраться скоком-боком меж кривой колеи и наполненной рыжею

водою ямы. На то и орясина в руке, чтобы вымерять, сколь глубока широкая рытвина, залитая

до краев жидкою грязью. Но никакая орясина не заменит теперь Кузёмке его яловых сапог, а

сапоги украли у Кузёмки еще неделю тому назад в Колпитском яму1 первом после

Дорогобужа.

«Беда мне! – раздумывал Кузёмка, хлюпая лаптями по грязи, след в след за попутчиками

своими. – Еще коли я наживу яловые сапоги! Будешь теперь, черт Кузьма, топать в липовых».

И то: были сапоги у Кузёмки с напуском, тачал их Артюша – лучший чеботарь в слободе,

работал из казанской яловичины... Кузёмка потянул носом, и показалось ему: как и неделю

тому назад, повеяло в воздухе запахом новой кожи, чистого дегтя... Искушение, да и только!

И как это приключилось с Кузьмою в Колпитском яму?

В мокрых своих лаптищах сигнул Кузёмка с пенька на пёнышек и, не теряя из виду

слепцов с толстоголосым поводырем, выбился на чуть обсохшую тропинку. Здесь Кузёмка

пошел бодрей, перебирая в памяти события последней недели.

Вот пришел он в Дорогобуж, Кузьма, в сапогах и тулупе, с коробейкой дорожной, весь

как есть. Но в самом Дорогобуже ничего такого с Кузёмкой и не приключилось. Он грелся в

кабаке, толкался по базару, смотрел, как дрались каменщики-коломнечи, согнанные в

порубежные места для починки городских стен. А потом закатился Кузьма на Колпиту на

своих на двоих на доморощенных и прикатил на ям к вечеру, когда уже смеркаться начало.

Здесь никто не предложил ему ни тройки гуськом, ни даже колымажки в одну упряжку.

По приземистому Кузёмке видно было, что не посольский он гонец, не какая-нибудь птица-

синица, хотя и борода росла у него густо, и сапоги были на нем яловые, и тулуп неплох,

только зачем-то сильно дран по груди и по брюху. Да и Кузёмке того не надо было. Горшок

1 Ям – почтовая станция Московской Руси.

щей да угол в избе, чтобы завернуться в тулуп, – с него и этого б хватило.

Кузёмка постучался в одни ворота – ему никто не ответил. Постучался в другие –

выглянул востренький старичок, который, завидя Кузёмку, замотал головой:

– В разгоне, сынок, все в разгоне. Так и скажи своему боярину: все в разгоне.

– Да мне не лошадей!

– Лошадей?.. Нетути, сынок, лошадей. Всех разгонили, какую на Вязьму, какую в

Дорогобуж... Нетути. Последнего даве припрягли, приставы проезжали.

– Да мне, дедушка, переночевать... Я только переночую, – кричал Кузёмка старичку в

замшелое ухо.

– Чую, чую... Нетути... – И старичок захлопнул калитку.

Кузёмка ругнулся на ветер и пошел к колодцу, у которого поил лошадей рослый мужик в

круто запахнутом ямщичьем кафтане с высокой опояской.

– Ночевать я тебя не пущу, – сказал ямщик, выслушав Кузёмку и внимательно осмотрев

его со всех сторон.

– Почему так? – спросил Кузьма, разглядывая в свой черед летучего змея на ямщичьем

кафтане – государево казенное пятно на левом рукаве.

– А так, не желаю, – ответил ямщик, сам чистый змей. – Чего тебе на яму здесь надобно?

– Мерина у меня угнали, – пробовал Кузьма затянуть свою песню.

– Подковать тебе было козла – не врал бы твой мерин. В прошлом году такой, как ты,

тоже мерина своего здесь искал да ночью на чужом уехал.

Кузёмка повернулся и пошел восвояси, решив все же попытать счастья еще раз. Но день

ли, думал Кузёмка, такой выдался, или же место это было заколдовано? Во дворе, против

покосившейся церковки, даже калитки не открыли и про чалого мерина досказать не дали.

– Мужик ты приблудный, – молвили ему из-за тына. – Неведомо чей... Статься может,

беглец, а бывает – и лазутчик.

Кузёмка недолго думая зашагал к церкви. Здесь в подворотной избушке не было никого.

Должно быть, на яму и пономарь был ямщиком, и позванивал он теперь колокольцами где-

нибудь между Колпитою и Вязьмой. Но ямщик он из самых лядащих: ни ложки, ни плошки;

всего обиходу – только гвоздь в стене, а всей посуды – только кнут на гвозде.

Завалился Кузёмка спать без теплых щей. Сапоги лишь снял да к печурке просушить

поставил. А утром хвать – сапог как не бывало. Кузёмка обшарил всю избушку, даже в печь

пробовал залезть и под висевший на стене ямщичий кнут заглядывал. Нет сапог! Потужил

Кузёмка и пошел по яму лапти добывать. Лапти он купил у вчерашнего ямщика со змеем на

рукаве, не верившего в Кузёмкиного мерина, но поверившего теперь в Кузёмкины голые

пятки. Содрал он с Кузьмы хоть и за новые лапти, но с худыми онучами без двух денег

алтын. И, подобрев от такой удачи, пожелал Кузьме на дорогу:

– Поехал ты на мереньях, а воротился пеш. Был в обуже, да стал похуже. Та-ак... Ну... сто

тебе конёв, пятьдесят меринов.

VIII. ТУЛУП

Второй день брела ватажка попрошаек, путаясь в дремучем буреломе и обходя

непролазную грязь. Нищебродам не было здесь надобности распевать божественные стихи,

но они не тешили себя теперь и светскою песней. Дорога была тяжела, выл ветер по

просекам, и тучи ползли низко, едва не цепляясь за вершины плакучих деревьев. Лишь одно

селение попалось пешеходам за все время пути, но лежало оно пусто. По развалившимся

избам шныряли одни только лисы и одичалые коты, а народ от непомерных пошлин и

непосильных налогов, от непрестанных войн и всякой неволи разбрелся, видимо, врозь кто

куда.

Прозревшие слепцы Пахнот, Пасей и Дениска с толстоголосым поводырем и

приблудным Кузьмой барахтались в лужах каждый по своим силам и всякий на свой лад, и

ватажка подвигалась медленно, растянувшись далеко по дороге к Можайску. Толстоголосый,

неведомо от какой причины, заметно жаловал Кузёмку, держал его в приближении, норовил

даже пропускать его вперед в особо гиблых местах.

– Хаживал ты, человек божий, коли в Черниговский монастырь? – молвил толстоголосый

и, подождав Кузёмку, глянул ему в лицо. – Рожею ты мне будто ведом.

– Черниговский монастырь – местечко невеликое, ответил Кузёмка. – Не хаживал.

Кузёмка остановился и, уперши в грязь свою орясину, перемахнул сверчком через вязкое

болотце, преградившее ему путь. Но толстоголосый то ли не рассчитал, то ли его клюка была