— Ай-яй, сирота будет моя конница… — Джангильдин горестно закачал головой, узкие глаза его еще больше сощурились.
— Почему сирота? — искренне удивился Фрунзе.
— Начальник штаба нужен в бригаду, политработники нужны, как без них?
Грянул общин хохот, Джангильдин громко смеялся вместе со всеми.
«Ну хитрец, — утирал слезы Кутяков, — такому и под левую руку не попадай, мигнуть не успеешь, сабелькой развалит. Ну хитрец!..»
Фрунзе, тоже смеясь, надписал резолюцию на втором рапорте, подсунутом Джангильдином, и, положив руку на его литое из чугуна плечо, любовно посмотрел ему в лицо — открытое, отважное, умное лицо настоящего батыра.
— А теперь, комиссар, пойдем на митинг, — сказал он, — а после митинга бойцы хороший концерт обещают…
Площадь у старой церкви забита народом. До чего же быстро меняются в жизни обстоятельства: еще утром с этой колокольни свирепо и растерянно огрызался пулемет белых, на площади гулко рвались гранаты, стремительными перебежками продвигались бойцы, а вот сейчас в глубокой тишине красноармейцы и крестьяне слушают докладчика. Командующий четырьмя армиями стоит на двуколке. На нем защитного цвета гимнастерка без знаков различия, глаза у него молодые, светлые, круглая короткая бородка окаймляет простое веселое лицо, фуражка военного образца — в руках.
Более часа говорил Фрунзе. Начал с того, как питерские рабочие добились в Октябре победы. Рассказал, как власть перешла к народу, что получили рабочие и крестьяне в результате создания советской власти. Как Россия вышла из войны. О первых декретах Ленина. О причинах гражданской войны. О высадке иностранных интервентов и о том, как буржуазия всего мира помогает русским помещикам и капиталистам. Просто и доходчиво даже для неграмотных бабок и древних дедов он пояснил, чего хотят белогвардейские заправилы, рассказал о положении на фронтах, о тех трудностях, с которыми встречаются войска на фронте.
— Заканчивая свой доклад, — говорил Фрунзе, — как член ВЦИКа и как член партии большевиков, от имени Советского правительства и Центрального Комитета нашей партии, поздравляю вас с первой крупной победой. За тринадцать дней боев с момента перехода наших войск в контрнаступление на отборные войска белого адмирала Колчака героическими усилиями Южной группы армий, и в первую очередь славных полков двадцать пятой дивизии товарища Чапаева, достигнуты огромные результаты. Разбиты шестой, третий и второй корпуса белой армии генерала Ханжина. Враг отброшен на восток на 120–150 верст. Освобождены сотни сел и несколько городов. Враг еще силен и коварен. Ему усиленно помогают Америка, Англия, Франция и Япония. Но все равно ничто не спасет белую армию Колчака. Каждый удар наших войск, каждое освобожденное село и кусок земли приближают нашу окончательную победу. Недалек тот день, когда красные знамена революционной армии придут на окраины земли нашей. Но надо помнить, что враг еще не добит. Еще немало усилий затратит трудовой народ России, чтобы завершить победу. Враги наши будут разгромлены. Победа будет за трудовым народом!
— Ура! Ура! — гремит на площади.
— Да здравствует товарищ Ленин! Да здравствует советская власть! — В воздух взлетают сотни шапок.
Фрунзе становится на ступицу колеса, но на землю ему спуститься не дают: десятки могучих рук, как пушинку, подбрасывают его в воздух — раз, и другой, и третий!
— Ошалели, чумовые! Отставить! Отставить! — Сиротинский и Кутяков отбивают у разгорячившихся бойцов командующего и ведут его к скамье — смотреть представление. Двуколку быстро откатывают, и зрителей от центра оттесняют — образуется площадка. Передние зрители ложатся, садятся, чтобы задним было виднее, и наконец общий гомон стихает.
На середину выходит клубный активист с белокурым чубом на лбу — Ваня-телефонист из штаба дивизии.
— Товарищи! — зычно возглашает он. — Начинаем наше представление всем на удивление. Занавеса нет, приглашаем верить на слово!
В круг живо вкатывают тачанку. К борту прибито два плаката: «Земля и фабрики — помещикам и капиталистам» и «Рабочим и крестьянам — плетка и веревка». В тачанку забирается «адмирал Колчак» — боец из агитбригады с приклеенными усами и огромными эполетами, а впрягаются в нее еще трое, наряженные соответственно под попа, буржуя и помещика. Под общин хохот они везут «Колчака» по кругу.
— Давай, давай, Петруня! — раздаются насмешливо-сочувственные выкрики в адрес «Колчака». — Гони-погоняй их в хвост и гриву, чертей гладких, когда еще на них и поездишь!..
Ведущий вскакивает в повозку и с чувством начинает декламировать:
Гремят бурные аплодисменты, а ведущий командует:
— Запевала, ко мне!
Из толпы выбирается улыбчивый худощавый парнишка, его знают, встречают возгласами, аплодисментами. «Акафист!.. Акафист давай!» — несется отовсюду крик.
— Сейчас будет объявлен и исполнен наш приговор над Колчаком, — торжественно объявляет ведущий.
Запевала влезает на тачанку, серьезнеет, откашливается и возлагает руку на «Колчака». Тот к вящему удовольствию зрителей ужимками изображает панический ужас.
— Во бла-жен-ном у-спе-нии… — низко загудел могучий, едва ли не с пароходное гудение бас.
Две старушки в первом ряду дружно крестятся. «Колчак» в страшных корчах ежится и испускает дух. Взрыв восторга колеблет ряды зрителей.
— Вечный покой подай, го-споди! — плывет низкий печальный голос.
Старушки снова усердно крестятся.
— Сибирскому Верховному правителю, его высокопревосходительству, — повышая тон, поет боец, — белому адмиралу Колчаку со всей его богохранимой паствою, чиновниками, золотопогонниками и всеми его поклонниками, прихлебателями веч-на-я, ве-е-е-чна-я па-амять!
— Вечная память, веч-на-я па-мять, ве-е-е-чная па-а-мять! — дружно грянула сотнями голосов масса бойцов.
Растерявшись, старушки крутит головами во все стороны.
Кутяков наклоняется к Джангильдину и кричит ему на ухо:
— Чапаев сильно уважает этот акафист!
— Ага! — сияет тот и дружески шлепает Кутякова по колену. Кутяков жмет его ладонь, твердую, как железо, оба радостно смеются, глядя друг на друга.
А запевала торжественно провозглашает:
— Всем контрреволюционерам, имперьялистам, капиталистам, разным белым социалистам, эсерам-карьеристам, монархистам и прочим авантюристам, изменникам трудовой России, от утра и до ночи, — он замахивается на «попа», «буржуя» и «помещика», они падают «замертво» наземь, — всей подобной сволочи, — бас набирает нечеловеческую силу, — ве-е-ечная, ве-е-ечная па-а-а-мять!
— Ве-е-ечная, ве-е-ечная па-а-а-амять! — согласно подхватывают все бойцы. Мгновение — и тишина раскалывается криками и аплодисментами.
— А сейчас будет русская плясовая! — объявляет ведущий. «Поп» и «буржуй» укатывают «Колчака», и на середину круга выходит боец с гармонью и в косоворотке, за ним другой боец — в сарафане, с платочком. Он жеманится, изображая красную девицу, и старается незаметно поправить грандиозных размеров тряпичную начинку на груди — «бюст». Декораторы снаряжали его от всей души. Восторгу зрителей нет предела, комментариям — один другого хлеще — нет конца.
Вдруг «девица» задрала подол, достала из брючного кармана платок и трубно высморкалась. Грохнул совсем уж отчаянный хохот, многие, визжа и вытирая слезы, в полном изнеможении садились на корточки. «Девица» непонимающе огляделась и, хлопнув себя «в прозрении» по бедрам, хриплым, прокуренным голосом произнесла:
— Извиняюсь, добрые граждане и товарищи! Совсем забыл, што бабу играю!