Узнав о появлении Бориса в Киеве, свидетельствует Нестор, «окаянный Святополк» «еще более разгневался на Бориса, мня, окаянный, будто тот хочет по смерти отца своего получить [отцовский] престол». Возможно, Святополк правильно понимал смысл происходившего.
«Сей благоверный Борис был благого корени, послушлив отцу, покоряясь во всем ему. Телом был красив, высок, лицом кругл, плечи широкие, тонок в чреслах, очами добр, весел лицом; борода мала и ус — ибо молод еще был. Светясь царски, крепок телом, всячески украшен — точно цветок цвел в юности своей; в ратях храбр, в советах мудр и разумен во всем, и благодать Божия процветала в нем».
Так описывал князя Бориса Владимировича древнерусский книжник, автор статьи «О Борисе, како бе взором», включенной в «Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе» в Успенском сборнике XII–XIII веков{477}.
Правда, надо сделать оговорку относительно молодости святого князя. Судя по летописи, и Борис, и Глеб родились еще до женитьбы Владимира на царевне Анне[137], то есть не позднее 989 (или, по крайней мере, начала 990-го) года. Следовательно, ко времени смерти Владимира Глебу было не менее двадцати пяти лет, а Борису, наверное, — несколько больше. Известно также, что Борис был женат; детей, правда, у него, кажется, не было. Начавшаяся смута, враждебность старших сыновей по отношению к отцу сделали Бориса едва ли не единственным близким человеком для киевского князя. Автор «Сказания о Борисе и Глебе» вкладывает в уста святого Бориса слова, исполненные послушания и сыновнего долга. «Вот, готов пред очами твоими исполнить все, что велит воля сердца твоего», — так отвечал Борис на повеление отца возглавить княжеское войско. «Блаженный же, пав, поклонился отцу своему и облобызал честные ноги его и, вновь встав, обнял шею его и целовал со слезами. И так ушел с воинами против ратных». Это уже слова преподобного Нестора из «Чтения о Борисе и Глебе».
Борису, однако, не пришлось встретиться с печенегами на поле брани. Узнав о приближении княжеского войска, кочевники отступили в степь. Борис же, «не найдя супостатов сих, повернул обратно».
Возможно, что печенеги и не собирались нападать на Киев или другие русские города. Их появление в русских пределах выглядит скорее демонстрацией силы. Но если так, то высказанное нами ранее предположение о том, что наступление печенегов на Русь было спровоцировано извне, оказывается весьма вероятным. Печенеги должны были отвлечь внимание киевского князя от иных, внутренних событий в Киевском государстве. И им это удалось.
Владимиру уже не суждено было узнать об исходе последней в его жизни печенежской войны. В то время, когда Борис только искал своих врагов и, не найдя их, решил повернуть обратно, Владимир скончался. Его смерть случилась 15 июля 1015 года, на память святых мучеников Кирика и Улиты, в столь любимом князем сельце Берестовом близ Киева. О смерти отца (и одновременно о вокняжении Святополка) Борис узнал лишь на обратном пути к Киеву.
«Память и похвала князю Владимиру» Иакова мниха так описывает кончину святого князя:
«Князь Владимир, покидая мир сей, молился, так говоря: “Господи Боже мой, не знал я Тебя, но помиловал Ты меня и через святое крещение просветил меня, и познал я Тебя, Боже всех, святой Творец всего сотворенного, Отче Господа нашего Иисуса Христа! Слава Тебе с Сыном и Святым Духом! Владыко Боже, не помяни моей злобы, не знал я Тебя в язычестве, ныне же знаю Тебя и ведаю. Господи Боже мой, помилуй меня. А если хочешь казнить и мучить меня за грехи мои, казни меня сам, Господи, а бесам не отдавай меня”. И так говоря и молясь Богу, предал душу свою с миром ангелам Господним и усоп. Души ведь праведников в руке Божьей, и вознаграждение им от Господа, и устроение им от Вышнего, поэтому примут венец красоты от руки Господней»{478}.
Наверное, эти слова принадлежат автору древнейшего Жития князя и отражают его представления о том, как должен окончиться праведный путь равноапостольного Крестителя Руси. Но так или иначе, а все мирское, суетное отошло от князя Владимира, и сам он переселился в иной мир, свободный от земных потрясений и неурядиц.
Между тем потрясения и неурядицы в Русской земле только начинались.
По-видимому, Владимир не оставил никакого завещания относительно своих сыновей[138]. Отношения внутри княжеской семьи определял обычай, а согласно обычаю, каждый из сыновей князя имел права на княжеский стол. Сам Владимир, наверное, предпочитал видеть своим преемником Бориса. Но Бориса не было в Киеве; к тому же он, кажется, не проявил решительности в борьбе за власть.
Первому из сыновей Владимира удача сопутствовала Святополку — может быть, именно потому, что он ближе других оказался в то время к Киеву.
Ход истории часто определяется какой-нибудь мелочью, едва различимой на взгляд последующего историка. Святополк первым из братьев узнал об отцовской смерти (во всяком случае, первым из дееспособных братьев). Эта смерть немедленно освобождала его из заточения и вновь превращала в полноправного князя. От кого Святополк получил спасительную для себя весть, мы, конечно, не знаем. Но очевидно, что в Берестовом, в ближайшем окружении князя Владимира, нашлись сторонники опального туровского князя. Киевская дружина, да и старые Владимировы бояре будут и впоследствии поддерживать Святополка. (Имя одного из таких воевод называет летопись — это уже известный нам Волчий Хвост, победитель радимичей; он возглавит войско Святополка в битве с князем Ярославом у города Любеча на Днепре{479}.)
Смерть Владимира оказалась козырной картой в руках наследников его власти. «Умер же [Владимир] на Берестовом, и потаили [смерть] его, потому что был Святополк в Киеве». Эта летописная фраза не вполне разъяснена до сих пор. Автор «Сказания о Борисе и Глебе» понимал ее совершенно определенно: «Святополк потаи смерть отца своего»{480}. Другим казалось, будто именно из опасения перед Святополком киевляне (точнее, жители Берестового) утаили смерть своего князя{481}. Но гадать не приходится. Смерть Владимира, без сомнений, оказалась на руку Святополку. В его же интересах было сохранить тайну этой смерти. «Иди скорее, отец тебя зовет; сильно болен он», — такое лживое послание, согласно летописи, отправит Святополк князю Глебу, призывая того в Киев на расправу. Ярослав в Новгороде получит известие о смерти Владимира лишь тайным путем, от своей сестры Предславы{482}, и это известие заставит его круто изменить свои планы и подготовиться к предстоящей войне со Святополком.
Все эти обстоятельства наложили свой отпечаток и на церемонию похорон почившего князя. В Берестовом все было сделано тихо, почти тайно. «Ночью же, разобрав помост между двумя клетями, обернули его (тело. — А. К.) в ковер и спустили на веревках на землю; возложили на сани, повезли и поставили в церковь Святой Богородицы, которую он сам создал»{483}.
Это был старый языческий обряд. Покойного не проносили сквозь дверной проем или окно, но разбирали или проламывали ставшее последним жилище. Сани, казалось бы совершенно неуместные летом, тоже выполняли ритуальную функцию: так провожали славяне в последний путь своих умерших.
Но смерть великого князя, столь много сделавшего для своей страны и столь прославившего свой город, князя-милостинника и нищелюбца, конечно, не могла пройти незамеченной. Владимира будут оплакивать все киевляне — и бояре, и убогие, малые и великие. Узнав о его смерти, рассказывает киевский летописец, «люди сошлись без числа и плакали о нем, бояре как о заступнике земли, бедные же как о своем заступнике и кормильце. И положили его в мраморный гроб, и схоронили тело его, блаженного князя, с плачем. Се есть новый Константин великого Рима. Как тот крестился сам и людей своих крестил, так и этот поступил подобно ему. Если же и склонялся он прежде к скверным вожделениям, то после прилежал в покаянии, по слову апостола: “Когда умножится грех, преизобилует благодать” (ср. Рим. 5: 20). Дивно есть, сколько добра сотворил он Русской земле, крестив ее!..»
137
Позднейшие летописи иногда называют Бориса и Глеба сыновьями царицы Анны. Однако это, очевидно, влияние Житий святых, согласно которым братья (особенно Глеб) в момент смерти были еще совсем молодыми.
138
О таком завещании как будто сообщают иностранные источники, рассказывающие о событиях русской смуты 1015–1018 годов, — Сага об Эймунде («Прядь об Эймунде») и «Хроника» Титмара Мерзебургского. Согласно первой, владения Владимира «держат теперь трое сыновей его, славнейшие мужи». Владимир «наделил их не совсем поровну — одному теперь досталось больше, чем тем двум» (Рыдзевская. С. 90–91.). Но автор саги явно путается в числе и именах братьев, причисляя к Святополку (Буриславу саги) и Ярицлейву (Ярославу) еще и их племянника Брячислава (Вартилава).
Также трех наследников Владимира знает и Титмар. Двух из них он называет по именам — это Ярослав и Святополк. Третий — либо Борис, либо тот же Брячислав. «Названный король, — рассказывает Титмар, — оставил все свое наследство двум сыновьям, тогда как третий (Святополк. — А. К.) до тех пор находился в темнице…» (Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники. С. 141.) Но мог ли Владимир оставить княжение совместно Борису и Ярославу? Ведь Ярослав враждовал с ним и готовился к войне. Конечно же, нет.
По-видимому, и Титмар, и автор Эймундовой саги реконструируют события смерти Владимира и его предполагаемое завещание, исходя из той ситуации, которая сложилась на Руси в последующее время, когда Ярослав и Святополк столкнулись в борьбе за наследство своего отца, а большинство их братьев уже погибло.