Так принимала Русь христианство, таким непростым оказался выбор, сделанный Владимиром в Киеве и подтвержденный в Корсуни.
В древней Руси любили вспоминать евангельскую притчу о виноградаре, нанимавшем работников для работы в своем саду.
«Ибо Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой и, договорившись с работниками по динарию на день, послал их в виноградник свой». Выйдя из дома около третьего часа, а затем около шестого и девятого, он увидел работников и тоже позвал их в свой виноградник. Наконец, выйдя около одиннадцатого часа, он нашел других, стоявших праздно, и тоже сказал им: «Идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите». И когда наступил вечер, приказал господин раздать плату работникам своим по динарию, начав с последних до первых. И пришедшие около одиннадцатого часа получили то же, что и пришедшие раньше (Мф. 20: 1–16).
Казалось, эта притча повествует о пришествии к Господу самой Русской земли. «Ибо поистине и эти (то есть русские. — А. К.) праздны были, служа идолам, а не Богу, сотворившему небо и землю, ибо лета свои проживали в прелести идольской… Но вот благоволил небесный Владыка… в последние дни милость проявить к ним и не дал им до конца погибнуть в прелести идольской», — восклицал диакон Нестор в «Чтении о житии и о погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба»{369}. Русские, пришедшие последними к служению Богу, поистине «работники одиннадцатого часа», ожидали теперь того же воздаяния, той же милости, что и ранее избранные народы. А может быть, даже и большей — ибо, по слову Господню, «будут последние первыми, и первые последними» (Мф. 20: 16) и «не вливают… вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает» (Мф. 9: 17). Но новое учение — новые мехи, новые народы!
Крещение Руси представлялось древнерусским книжникам подлинным торжеством воплощения Божественного замысла, исполнением пророчеств, данных Господом через пророков своих:
«И скажу не Моему народу: “ты — Мой народ”, а он скажет: “Ты — мой Бог!”» (Ос. 2: 23) — повторял Иларион слова пророка Осии. И пророка Исайи: «Обнажил Господь святую мышцу Свою пред глазами всех народов; и все концы земли увидят спасение Бога нашего» (Ис. 52: 10). «Итак, будучи чуждыми, наречены мы народом Божиим… Сбылось на нас предреченное о язычниках». А это уже слова самого митрополита Илариона{370}.
Ученые считают возможным говорить об особом «адоптионизме» русских христиан X–XI веков, их приверженности теории Божественного «усыновления» страны и народа, при котором Крещение не просто открывало путь к спасению, но оказывалось тождественным ему{371}. «Славный град Киев» оказывается под защитой и покровительством Господа и Пресвятой Богородицы. «Радуйся, град православный! Господь с тобою!» — перефразирует Иларион слова архангела Гавриила, обращенные к Деве Марии. И так же, как любой другой народ, русские имеют своего Крестителя и Апостола — святого князя Владимира Святославича, торжественный панегирик которому и составляет заключительную часть Иларионова «Слова».
Пройдет время, и эта идея особой близости к Богу русского народа станет одной из определяющих в русской духовной мысли.
Глава десятая.
КИЕВ. ХРИСТИАНИН
![Владимир Святой (3-е изд.) i_014.png](https://litlife.club/books/265495/read/images/i_014.png)
Принятие христианства совершенно изменило князя Владимира. Он принял новую веру горячо, искренне, со всей страстностью своей незаурядной натуры. Причем принял не только внешние проявления новой религии — новые обряды, пышность и торжественность церковной службы, но и новые для себя представления о добре и зле, грехе и добродетели, о ценностях видимого и невидимого мира.
Правда, было бы преувеличением утверждать вслед за авторами княжеских Житий, будто Владимир-христианин совсем уж ничем не походил на прежнего Владимира-язычника. Такое вряд ли возможно. Как мы увидим, внутренняя и внешняя политика князя, его отношение к родной державе не претерпели значительных изменений. Ибо правил Владимир «не в худой и не в неведомой земле», по замечательному выражению митрополита Илариона, «но в земле Русской, что ведома во всех наслышанных о ней четырех концах земли»; он был не какой-то безродный, но «славный, будучи рожден от славных, благородный — от благородных», «внук старого Игоря и сын славного Святослава», и вовсе не собирался отказываться от исторического наследия своих предков. Его крещение стало в какой-то степени продолжением его прежней политики, направленной на упрочение его державы и укоренение его власти. В глазах подданных Владимир оставался полноправным князем, «великим каганом земли своей», обладавшим сверхъестественной силой, нисколько не уменьшившейся после его перехода под покровительство нового Бога.
Владимир пришел к Крещению не сразу, но вследствие долгого и трудного поиска своей веры, смысла и оправдания собственной жизни. И теперь, после принятия святого таинства, он ищет свой путь к Спасению. Христианство досталось ему, можно сказать, силой, в качестве своего рода военного трофея. И он спешит утвердить его в Русской земле как зримое свидетельство своей мощи, своего величия. И в то же время — не парадокс ли? — принимая нравственную, этическую сторону христианства, он готов разделить со своими подданными то, что имеет, поступиться материальными благами и даже частью собственной власти. Все его деяния — даже обычные, привычные для князя — наполняются теперь новым содержанием, приобретают новый смысл. Владимир пытается строить жизнь на основе евангельской заповеди — хотя, как мы увидим, ему далеко не всегда удается это.
Торжество христианства над язычеством проявляется прежде всего в возведении храма, поставлении креста, сменяющего прежние языческие кумиры. Храмоздательство стало важнейшим государственным делом Крестителя Руси.
Уже вскоре после свержения идолов и крещения киевлян он ставит на месте прежнего Перунова холма церковь во имя своего небесного покровителя святого Василия. По-видимому, это был небольшой деревянный храм. Подлинным же памятником Крещению Руси стала соборная церковь Пресвятой Богородицы, получившая впоследствии название Десятинной. Владимир начал возводить ее, по-видимому, в 991 году{372}.
Строили церковь греческие мастера, «каменосечцы» и «зиждители палат каменных», приглашенные Владимиром из Греческой земли, а украшали греческие же иконописцы. Но в возведении храма участвовали и русские строители, о чем неоспоримо свидетельствуют кирпичи с изображением княжеского знака самого Владимира, найденные археологами при исследовании развалин церкви. К тому времени киевляне уже имели некоторый опыт каменного строительства, правда, гражданского, а не церковного.
Мы уже знаем, что Владимир не случайно выбрал место для возведения храма. Митрополит Иларион имел все основания воскликнуть впоследствии, что церковь поставлена поистине на «православном основании». Ибо храм был заложен «на крови» мучеников-варягов, отца и сына, погибших в разгар языческой реакции в Киеве в 983 году. Церковь стояла у самой линии прежних городских укреплений. Прежде чем начать работы, строителям пришлось засыпать древний ров, еще недавно служивший для зашиты Киева от нападения неприятеля.
Храм строился несколько лет и был завершен лишь в 996 году{373}. Его освящение произошло 12 мая. (Эта дата известна из древних русских Прологов и месяцесловов.) Владимир устроил грандиозный праздник в этот день и раздал щедрую милостыню. Праздник 12 мая, установленный с этого времени в Русской церкви, символизировал своеобразную преемственность Руси и Византии: накануне, 11 мая, в христианском календаре отмечался день «бытия святого и богохранимого Константинограда», то есть основания Константинополя, столицы всего христианского мира.