Итак, одни выращивали героев своих, чтобы их преемники, когда придет время, умели распознать Стоящего Справа и убить его прежде, чем наберет силу, другие же своих героев в глубокой тайне выращивали и совсем другому учили, чтобы их преемники распознали Стоящего Справа и укрыли его от врагов, и не дали убить его, и силу его взрастили, и к битве со Стоящим слева ко времени приготовили.
И те, и другие служили ордену Пути-Пучи, но цели их были разны, и потому пошла с тех пор в Пути-Пучи путаница великая, так что никто никогда не поймет, какая же главная цель у того или другого Рыцаря Ордена. Так и вышло, что триста лет подряд каждый думает, что нет иной цели у Ордена кроме как для того, чтобы слугам его наслаждение получать да у других отбирать побольше, а больше никакой цели нет, и в бога для себя каждый превратил собственное наслаждение; но вот, триста лет проходит и приходит время нарождаться на свет тому, кто по Правую Руку Господа, и призывают тогда Рыцари всех Углов Ордена самых умелых, самых приближенных слуг своих, чтобы те искать по всему миру начали людей, что подходят под описание Правого; одни, однако, ищут, чтобы убить, другие – чтобы охранить от убийства. И тогда начинается война тайная, многолетняя, и Угол идет на Угол, и Рыцарь на Рыцаря, и слуга на слугу, и Герой на Героя, и множеством потоков кровь льется, и дивятся люди вокруг, не понимая, кто с кем воюет и за что бой.
Примерно в то же время, как был поражен Вагарастий, среди людей, живущих помимо Ордена Пути-Пучи и тайн его, распространилась ненависть к Пути-Пучи. Никто не знал, что это такое и каковы слуги Ордена, но возненавидели их люди равно как Врага человеческого, и даже более ненавидели.
Теперь уже не понять, как и откуда эта ненависть появилась. Кто говорит, что из-за битв междуусобных, которыми пугали окрестных жителей, обильным пролитием крови и разными чарами колдовскими, которые убивали людей или какой другой ужас с ним творили; кто винит страсть слуг Ордена к отниманию всяческому, а, стало быть, как на воров презренных на них смотрели; кто ревность церкви христианской видит тому причиной – проклинала церковь слуг Ордена, когда узнавала, и кару Господню на их головы призыва. Сейчас кого ни спроси: "Что есть Пути-Пучи?", - всяк ответит: "Не знаю". Однако и у такого, кто вообще не слышал о Пути-Пучи, ненависть к Ордену глубоко в сердце взращена сидит – даже не знает, что такое, а ненавидит. Так ненавидим мы зверей, чуждых естеству нашему, хотя бы они никогда прежде нам не встречались. И есть люди, которые полагают поэтому, что ненависть к Пути-Пучи внедрена людям извне.
Сам подумай, эн Бертран, рыцарь отважный. Конечно, люди ненавидят того, кто их бьет, и того, кто у них отнимает. Но ненавидят лишь в тот самый момент, когда их бьют или когда у них отнимают. А в другое время склоняются перед тем, превозносят его, лепятся к нему, восторгаются, осанны поют, завидуют и жизнь за него свою готовы отдать. В сердцах их нет места для ненависти к нему, разве что злобу тайную, порывшись, отыщешь. Вот к Пути-Пучи ненависть есть. Иногда даже думается мне, что сам же Левый Стоящий и возбудил ненависть эту, только не дарит он ничего людям – ни золота, ни силы, ни любви, ни ненависти, отнимает только.
А кто ту ненависть превозмог и лишь собой занялся, да удовольствиями своими, тот усердным слугой Ордена станет, а то и Героем, а постараться – так даже и Рыцарем. Но один из нас Правой Рукой Господа нашего мечен будет и возвысится над Орденом, и станет справа от Господа, а когда срок наступит, то на битву выйдет с самим Стоящим слева от Господа, в который раз поразит его. Та писано и так будет".
На том закончил свои речи Винцент, а произносил он их таким глубоким и страшным голосом, особенно под конец, что даже и совсем не был похож тот голос на обычный голос Винцента, так не похож, что даже члены мои дрожали, а сердце будто кто рукой холодной сдавил, и дыхания не хватало; и понял я во время этих речей, что не простой это человек Винцент, что прикосновен он к тайнам великим, которых иным существам смертным не дано знать. Почудилось мне также, что и ветер затих, когда говорил он, и звезды не мигали, и птицы на деревьях вкруг замка щебет свой прекратили, и собаки не просили костей, куда-то убежали собаки. Возблагодарил я тогда Господа, что отозвал Уго, не дал ему на Винцента руку поднять, иначе бездыханными мы бы с ним в том зале упали, не потерпел бы Винцент.
А когда закончил он, воцарилась великая тишина, какой вовек не было в моем замке; затем откинули переписчики, Лудольф и Бернар-Гильфор, перья свои, затрясли правыми руками в воздухе, левыми же ухватились за ковши с вином, хотя я и не разрешал им, и припали к тем ковшам, всасывая жадно и шумно; в факлах, что вдоль стен, будто заново зародившись, ярко вспыхнули пламенна, красным огнем освещая лицо Винцента.
- Так что же, гость ты мой дорогой, - переведя дух, спросил я, тоже перед тем опустошив кубок (дурное вино было, кислое и вонючее, сказал я себе тогда, что отомстить за него надо Эрику Хромоногому), - что же скажешь ты о времени, в каком мы сейчас живем? О какой великой битве грядущей ты говорил? Знаешь ли ты, кто таков сегодня Стоящий о Левую Руку Господа нашего, и который год он правит на своем троне?
- Сегодня ночью исполнится его царству ровно триста шестьдесят три года – ответил Винцент и усмехнулся непонятной усмешкою.
- Не желаешь ли ты сказать мне, достопочтенный мой гость Винцент, - спросил я тогда, - что именно сегодня в ночь случится великая битва между Правым и Левым?
- Произойдет, эн Бертран, рыцарь, непременно произойдет. И Правый, как всегда, поразит Левого, - так же усмехаясь, ответил Винцент, смешлив был. Потом добавил значительно. – Если только Левый не предупредит грядущих событий.
Спросил я тогда Винцента, хотя спрашивать не хотел, страх обуял меня:
- Как же он сможет предупредить, если до битвы остаются считанные часы и Правый уже набрал силы?
- Если бы Правый набрал силы, - ответил тот, - он бы тут же ринулся в битву, не дожидаясь. Если же опередить его хотя бы на одно мгновение, победа над ним становится возможна.
Он опять искривил лицо свое в бесовской ухмылке, губы пожевал и добавил:
- Оттого битва становится интереснее. А смерть… что смерть? Господь с ней, со смертью, скучна она.
- Где же назначено быть той битве, скажи мне, Винцент? – спросил я его, уже догадываясь об ответе.
Удивился Винцент, захохотал, брови вздернул.
- Где же ей и быть, как не здесь? Пойдем со мной, покажу!
Он взял меня за руку и вывел из залы трапезной. Уходя, заметил я, что переписчики мои сидят неподвижно, не вскакивают с лавки при уходе моем, тем самым великое неуважение мне оказывая. Но я принял это за должное и уже не удивился, увидев Уго с закрытыми глазами застывшего у стены под факелом пса Гинфора, он словно окаменел и в окаменении своем не обратил на меня ровно никакого внимания; я подумал, что позови я его сейчас, то не повинуется мне мой Уго, пусть даже под страхом смерти.
То же было и с остальной челядью в замке; все словно окаменели они и моего присутствия не замечали, окаменев, так что мне самому пришлось отворять все двери, а когда они слишком тяжелы были, то помогал мне Винцент, в иных же случаях стоял и ждал, пока я открою, как будто бы я слуга ему в его доме. Но я возражать не смел, признал я его первенство над собой и даже прислуживать ему был готов, когда попросит того.