Когда же ударил гром и он сказал слова о близкой великой битве, холод по членам моим прошел. Я, Бертран Косматый, барон де Борнель, имею в своей родословной четырнадцать великих воинов, да и сам не пуглив – спросите о том моих врагов, если хоть одного живого найдете. А то, что тяготею к искусству и всяческую шушеру в замке своем порой привечаю, то это совсем не умаляет ни сил моих, ни пыла, ни мастерства воинского, ни умения побеждать. Страх, сковавший холодом мои члены, совсем был другого свойства – словно бы ощутил я на лице своем мерзкое касание Дьявола. Словно бы битва та, о которой Винцент сказал сразу после удара грома, будет происходить между существами, для которых я ниже комара – будут сражаться мимо меня и гнева моего не заметят, и растопчут походя в той битве и меня, и гнев мой, и замок, и достоинство мое, и все то во мне, что бессмертно должно быть во веки веков…
Что-то похожее на эти слова промелькнуло в сердце моем, но сдержался я, и посмеялся над Винцентом и его словами, потому что, если не брать в расчет великие битвы Дьявола, о которых смертным знать не дано, некому было в наших краях затевать серьезные войны, да и кто же бьется в такую слякоть?
Не сказать, чтобы уже совсем мирно было вокруг, поговаривали, что и датский царь с нашим какую-то даму не поделили, но будто бы была та дама поначалу кровей простых, хотя красотою многих знатных превозмогала, Гильемою будто бы ее звали. Но ведь говорят много разного, и не всякому слову верить следует. Да и то сказать – за простую девицу не пойдет войной никакой царь, разве уже совсем голову потеряет. А цари в наше время благоразумны, не одиннадцатый век, слава Богу, войска свои они при себе держали, а к осенним походам у них тем более не было никакого особенного интереса.
Вот почему посмеялся я тогда над Винцентом, бродячим метафизиком, а проще, я думал тогда, обыкновенным беглым монахом или, еще более того, беглым разбойником. Рассказчик он был занятный, вот уже это я знал доподлинно.
И ответил мне Винцент на мой смех, что зря смеюсь.
- Время уже подошло, - продолжал он, - и противники накопили сил, вот-вот встретятся. И как бы не на твоем дворе, эн Бертран, рыцарь.
Голос у Винцента был тонок и дребезжал, а потому слова его никогда не вызывали ни веры, ни уважения. Говорил он между тем очень иногда веселые вещи. Ему бы струны пальцами шевелить и петь свои истории, пасторалии и сирвенты на балах рыцарских, много денег имел бы на трудах тех.
Обижен он мне тогда показался на смех мой. Ну, не мне жалеть обиженных, пусть сами они за себя заступаются. А не заступятся, значит, сами так решили, не заступаться. Зачем их тогда жалеть?
- Ах, эн Бертран, рыцарь! – продолжал он, еще более искривляя и морща свое лицо. – Когда ты покидаешь замок свой на горе, оставляя его на попечение слуг, и отправляешься с охотниками своими, воинами, копьеносцами и другими, зависящими от тебя, в гости к дальним или ближним соседям, которые не приглашали тебя, - здесь ты велик. Здесь не нахожу я равных тебе на сотню миль, а то и более, в любую сторону от твоего замка. Мне удивительно, эн Бертран, рыцарь, что ты до сих пор не испытал сил своих на королевских турнирах. Когда же речь заходит о тайных струнах, которыми управляется мир, о магических превращениях, о великих фигурах, которых имени не знает никто, и лиц их не знает, и о том, что они есть, тоже не знает, то здесь ты невежда, извини мне такое слово.
Не знаю, как я сдержался и не убил наглеца на месте. Уже и служку вызвал, Большого Уго Душителя из южных стран, он у меня секиры носит в походах, коня оседлывает и оскорбителей моих к Господу отправляет, дубинку специальную вырезал для того – у него это хорошо получается очень.
Только Винцент, увидев приближающегося Уго, впал в страх, но сдержал его и умиротворяще поднял уголки губ, обозначая ласковую улыбку, которой она ни в коей мере не соответствовала, правую руку приподнял ладонью вверх и сказал так:
- Напрасно ты, эн Бертран, рыцарь, обижаешься на слова мои. Справедливы они и нет, в них никакого для тебя оскорбления. И когда я говорил, что не разбираешься ты в тайных промыслах (Уго при этих словах его поднял свою замечательную дубинку, но я остановил его жестом руки своей), то не имел я в виду унизить тебя, просто согласись в сердце твоем, что это чистая правда.
- Никто, - сказал я Винценту в ответ на слова его, - никто не назовет меня невеждою безнаказанно, ни в доме моем, ни за его пределами.
Винцент все же чрезвычайно встревожен был присутствием Уго Душителя в кожаной куртке без рукавов (устрашал тот Уго своим видом всех, к кому приближался быстрее молнии со своею дубинкой), смешно мне было смотреть, и потому он вскричал воспаленным голосом:
- Я имел в виду, эн Бертран, рыцарь, что есть вещи, неизвестные многим смертным, пусть даже и августейшим, но которые одновременно не составляют никакой тайны для нас, бродячих метафизиков.
Посмеялся я на него.
- Ты еще про бродячих метахимиков мне скажи, - пошутил я, потому что знаком был к тому времени с химиком одним, смешон он был мне, все золото получить пытался, но не достиг, умер. А до того бродил он от замка к замку и тем спасался.
На шутку мою Винцент посмотрел странно и даже, показалось мне, что с боязнью, но не ответил ничего, а продолжил:
- А что невеждой тебя назвал, прости, если можешь, не хотел тебя оскорблять. Господом Богом и Матерью Его, Пресвятой Девой Марией прошу – отзови палача своего и послушай прежде дивные вещи, что я тебе расскажу. Присутствие же палача твоего в страшной куртке кожаной на голое тело холодит мои ноги, заставляет руки трястись (при этом усмехался Винцент, словно и не боялся вовсе) и челюсти сводит будто бы от самого кислого из заморских цитрусов.
Отпустил я знаком Большого Уго, и тот со скоростью удалился. Вздохнув громко, Винцент продолжал:
- Что известно тебе о магии фигур, то есть чисел, эн Бертран, рыцарь?
А надо сказать, что напрасно Винцент невеждою меня звал – слышал я о таком. Приезжал в мой замок один колдун по приглашению отца моего, Эрика Фердинанда Незлобливого, тогда еще жив был и в силе. Приглашен был тот колдун, я помню, к другой стороне стола, иудей был одеждой и всем видом, но борода брита была; чудеса показывал и рассказы вел под музыку слуг своих, чудны и затейливы были его рассказы. Он-то и рассказал моему отцу о тайной магии чисел, которые могут смерть на врага навести или болезнь тяжелую, если в верном порядке расположить их, а могут одарить и удачей, и много золота дать, в древних кладах укрытого. Много говорил о числах колдун, да не верил отец, я мал был тогда, ничего не понял и ничего не запомнил, что жалко. Потому интересно мне было, что мне Винцент скажет.
- Продолжай про магию чисел, - приказал я. – Слышал я про нее.
Винцент покривил лицо свое, и без того кривое, в хитрой усмешке (бесовская была усмешка!), но тут же спрятал ее, как будто бы опасаясь.
- Полагаю, эн Бертран, рыцарь, - заговорил он, - что слышал ты о числах, которые располагают в квадратах, кругах, пятиугольниках и прочих фигурах евклидовых, и которые, если расположить их по правилам специальным, могут принести вред противнику твоему, а тебе удачу в делах или золото закопанное, или избавление от болезней.