Чего греха таить, в большом количестве обнаженная натура действует на тебя совсем иначе, если сам ты ходишь в меховой одежде и видишь все время раздетыми только нос и глаза своих друзей тундровиков (да и то глаза в противопурговых очках), а женщин вообще не видишь месяцами, даже одетых.
— А что если завязать с ней переписку? — предложил Чиж.
— Не ответит, — сказал Алекс.
— Ни к чему, баловство это, — пробурчал дед Пакин.
— Еще чего! Нужны вы ей! — активно возразила Анастасия и подозрительно посмотрела на Иванова. Анастасии не хотелось, чтобы другая женщина вторгалась в ее полярные владения.
— Ну почему же? — пожал плечами Иванов. — Это смотря как написать.
— Играем же мы по радио в шахматы с Большим театром, — сказал Чиж, — а почему с ней нельзя?
— В шахматы она не умеет, — засмеялся Алекс.
— Давайте попробуем.
Письмо принялись сочинять Чиж и Алекс. Черновой вариант они принесли на утверждение Иванову. Тот прочитал и задробил.
— Такие письма она каждый день получает десятками, — сказал он. — Надо придумать что-нибудь другое, а вы как пионеры предлагаете дружбу. Эх вы, оболтусы! Не понимаете вы тонкой души артиста! Надо поплакать в жилетку, расписать трудности! Ясно!
— Ясно…
— А язык? Что это за язык? Таким языком пишут только кинорецензии! Надо что-нибудь попроще, побезграмотней. Войдите сами в роль! Представьте, что вы не закончили ремеслуху и вообще вас сюда направили на исправление, потому что это как раз то самое место, где Макар телят не пас, понятно? Ведь в ее представлении грамотного, высокообразованного и вообще нормального человека сюда не пошлют! И не она в этом виновата, а на материке у большинства такое представление о нас, о нашей работе и нашем крае…
— Это уж точно!
— Ну вот и исходите из этого, ей это привычней, а потому и логичней.
— Понятно.
И ребята снова засели за письмо. Второй вариант был значительно лучше.
«Глубокоуважаемая Наталья Ивановна! — упражнялись ребята. — Во первых строках своего письма сообщаем, что живы, здоровы, того и вам желаем, а еще крепкого здоровья и творческих успехов. Мы живем тут на краю света и в пургу осваиваем север, однако в темную полярную ночь никакого у нас лучезарного солнца, акромя полярного сияния и вашего светлого образа из журнала «Экран», который висит у нас каждый день в кают-компании и напоминает тепло юга, а также ваши кинофильмы, в которых вы талантливо показываете славных тружениц-героинь нашего времени. За это вам большое спасибо!
Раз в год в навигацию привозят нам узкопленочные фильмы, и крутим мы их весь год непрерывно. Больше всего мы требуем у нашего киномеханика деда Пакина, чтоб он показывал вас, хотя у нас одна лента, и она всю дорогу рвется. Еще у нас есть фильм «Три мушкетера», и хоть та Миледи заграничная актриса, но никакого сравнения перед вами.
Восьмого марта мы пили несколько раз за ваше здоровье и дед выкинул № начисто разорвал мушкетеров, а когда наконец склеил, то выяснилось, что он все перепутал, склеил вперемешку оба фильма в один, то вы, то Миледи. Очень интересное получилось кино, наглядное преимущество вашего образа жизни, и очень та Миледи потускнела.
Пожалуйста, скажите в вашем главном министерстве, чтоб больше выпускали вас на узкой пленке, а то на широкой мы не можем вас крутить, а надо ехать в райцентр за триста километров, да и то начальник не пускает, нельзя нарушать инструкцию Главсевморпути.
Отпишите нам, какие творческие планы, где вы сейчас снимаетесь, в каком кино вас смотреть. Будем ждать с нетерпением. Еще раз большое спасибо за ваш культурный вклад».
По поручению коллектива письмо подписал Чиж.
Сердце актрисы дрогнуло, Иванов оказался тонким психологом. Она не только прислала письмо Чижу и привет коллективу, но и фото с автографом, которое стало личным достоянием Чижа. Слава посылал ей радиограммы — поздравления с каждым очередным праздником, благо их в году набирается порядочно. И как знать, может, в своих планах на отпуск лелеял мечту о встрече с ней, это неизвестно, может, отсюда и пошла у него страсть к обновкам, может, он готовился к материку, тренировался, сам себе наступал на ногу и извинялся — никто в точности не знает, но редкие ответные радиограммы адресовались Чижу, и это не могло не вселять надежду, хотя Славе до отпуска был еще целый год.
При воспоминании о столь длительном ожидании юга у Чижа испортилось настроение. Он аккуратно повесил костюм, галстук отдельно — в коллекцию галстуков, натянул свитер, теплые брюки, унты (придется выглядывать на улицу к антеннам и маяку) и пошел в кают-компанию ужинать. Ужинал он в одиночестве — Иванов был «на сроке» в радиорубке, Анастасия уже отужинала, деду подавали в постель. Медленно ковыряясь в остывшем бифштексе. Слава Чиж думал о смысле жизни.
Вот действительно, чего, спрашивается, сидит он тут на краю света в отрыве от всего лучшие свои молодые годы, в то время как его коллеги — кто на судах в Атлантике, кто на атомоходе, кто дрейфует на СП, кто зимует в Антарктиде… («Э, нет, — тут же спохватился Чиж, — в Антарктиду я не поеду».)
Что я тут вижу? Снег, снег и снег. И немного Америку, да и там тоже снег. Боже, неужели есть края, где не бывает снега? Все! Отзимую, проведу отпуск и устроюсь на базе. Хоть и тоже Чукотка, да зато ПГТ — поселок городского типа, все есть — вода «хол» и «гор», кино широкоэкранное, телевидение обещали через год, да мало ли чего хорошего есть в ПГТ, где население около трех тысяч!
Вот так решил Чиж «завязывать» с полярной станцией. Когда он попросил у Анастасии добавки, это решение в нем укрепилось окончательно. Но тут в кают-компанию заглянул Иванов, бросил на стол клочок бумаги, крикнул:
— Чаю, Настя!
— Это что? — лениво поинтересовался Чиж.
— Хорошее метео на завтра!
— А-а… нам-то не все равно?
— Нет, не все. Особенно для тебя, — многозначительно сказал Иванов.
Слава Чиж насторожился. Иванов молча пил чай. Слава попросил еще одну кружку чаю, хотя пить ему уже не хотелось.
— Если утром метео подтвердится, пойдешь на лыжах в село. Можешь взять костюм, там будут танцы. И попутно будет тебе одно деликатное поручение…
Слава Чиж не верил ушам своим.
Утром Иванов помог ему экипироваться. Проводил к самой Долине.
— Помни, Слава, самое большее тебе три… ну, четыре дня. Все, больше не могу.
— Понимаю, ты ж остаешься почти один.
— Вот именно…
— Не трусь, все будет о’кейчик!
— Не говори «гоп»…
— Ладно, до встречи!
— Давай!
Лихо работая палками, лыжники понеслись в разные стороны. И в это же время с якоря снялся «Гордый», но взял курс не на север, где должен был промышлять китов, а на юг, по фарватеру пролива вдоль его восточных берегов.
Глава тринадцатая
Чарли сидел на привязи и не притрагивался к пище. Чарли объявил голодовку. Это было уже совсем непонятно, и Джексон переживал.
Ш.Ш. выпустил Пивня из-под стражи ввиду бесполезности его в смысле нанесения дальнейшего ущерба селу и его обитателям, а также по причине начавшейся пурги.
«Живи, куда ты денешься?» — подумал лейтенант.
Но прошло еще время, и через сутки с докладом явился Сидоров. Протянул пакет.
Лейтенант внимательно выслушал его, но к пакету не притрагивался.
— Вымыл? — наконец спросил он.
— Так точно! В одеколоне!
— Иди.
Когда Сидоров ушел, Ш.Ш. осторожно развернул пакет, посмотрел темный резиновый кружок, удивился:
— Ха! Совсем новый! — Завернув его, положил в карман, оделся и пошел к председателю.
Там уже сидели Джексон и Пивень.
— Рызына нэ пэрэваривается! — радостно сообщил он.
Кружок пошел по рукам. Последним его рассматривал Джексон Кляуль. Он приложил печать к штемпельной подушке, сделал оттиск на газете, внимательно рассмотрел его, заулыбался.
— Спрячь! — сказал Кащеев.
Джексон тут же спрятал кружок в мешочек.