Вспомнились Стародубову и Симферополь с вокзалом, набитым военными, комендатура… Все военнослужащие в голос просили: «Билеты! Билеты дайте — нас же в частях ждут! Хоть стоя, хоть на багажных полках…» Комендант разводил руками и говорил утешительные слова: «Как-нибудь устроим… только военнослужащих. Жены, семьи — во вторую очередь». До Пскова Стародубов ехал целую неделю. Всю дорогу не мог забыть, как уговаривал плачущую жену в Симферополе: «Ничего, добирайся к матери. Не могу я задерживаться здесь — война…» Что с ней стало?.. Ехал через Минск. В Белоруссии дважды попадал под бомбежку. На какой-то станции горел отведенный в тупик состав, рвались вагоны со снарядами… Где-то видел вместо вокзала груду камней и щебня… Поезд везде стоял часами, а на больших станциях — до суток: пропускали на запад воинские эшелоны…
Молчание нарушил Похлебкин.
— Николай Александрович, давайте так, рука в руку… — снова перейдя на «вы», тихо проговорил он. — С Чеботаревым этим я, возможно, не продумал… Но, скажу прямо в лицо, работать будем на уступках, иначе не сработаемся.
— Не на уступках, а на разумном согласии, на принципиальном решении вопросов, — поправил его Стародубов.
— Можно и так назвать это. Как хотите, — промолвил комбат, — но все-таки учитывайте: командиром батальона являюсь пока я, и отвечать за него мне, а не вам… А Чеботарев… давайте пошлем его в Псков. Солдат он добросовестный, да и война… можно простить. — И вдруг вскипел: — Но вы знаете… мне боец Сутин доложил, что Чеботарев, когда я лишил его увольнения, назвал меня даже солдафоном!.. Извините, но это… это…
— А если это критика снизу? — простодушно проговорил Стародубов. — Ты так не подумал? Бойцы, они тоже часто видят не меньше нашего… а порой и больше, только высказать им это часто бывает некому — мы не слушаем, а кому еще говорить? — И, сделав паузу, добавил: — Мы должны быть умнее. Нам из всего надо извлекать для себя уроки.
Из роты Чеботарев заехал в штаб батальона, взял там командировочное предписание, и шофер, выпросив на кухне хлеба и отварного мяса, погнал машину к Пскову.
То, что происходило на шоссе, ближе к городу, поразило Чеботарева. На восток шли и шли беженцы, ехали обозы. Шофер часто останавливался. Когда полуторка уперлась в образовавшуюся впереди пробку, сказал:
— Надо было часа на три раньше выезжать. Тогда бы проехали легко, а сейчас поднялись, кому приспичило, и прут кто куда… Теперь до позднего вечера такая толкотня будет на шоссе, — и выругался. — Плохи, брат, видать, дела на фронте… Что ни день, города сдаем, направления новые появляются. И когда его, окаянного, остановим?!
— Остановим, — тихо проговорил Чеботарев. — Вот подтянут резервы, армию до конца отмобилизуют… и жиманем. Так жиманем, что от фашистов перья полетят.
— А тебе известно, что немец за Минском уже? — Шофер посмотрел на него. — К Москве норовит прорваться… — И после того как свернул из махорки цигарку и закурил, продолжил: — Война только началась, а он вон уж куда хлестанул! А если по газетам нашим, так можно подумать: не сегодня-завтра опрокинем…
— Так в газетах же и об этом пишут. От народа… и захочешь, так не скрыть, — возразил Чеботарев.
— Не скрыть, — ворчливо произнес шофер. — Вон как Перемышль отбили, то и написали, а когда сдали снова — молчок…
— Сгущаешь ты, — буркнул Петр.
Шофер замолчал.
Чеботарев поглядел на проходившую мимо девушку с узлом, подумал: «Может, и Морозовы уехали?»
С трудом разобрались, из-за чего образовался затор. Оказалось, у грузовой машины, кузов которой был набит, видно, детдомовскими пяти — семилетними детьми, кончился бензин или испортился мотор. За машиной двигался обоз с ранеными — перебазировался госпиталь. Ездовые ругали шофера. Шофер растерянно посматривал на них и чесал затылок. Пешеходы молчаливо обходили машину.
Мимо Чеботарева шли и шли люди…
Машину, ссадив с нее детей, таких же молчаливых и усталых, как пешеходы, своротили на обочину солдаты из обоза. Две женщины, наверно воспитательницы, подталкивали ребятишек к полянке за кюветом. Хлопотали возле них, как куры-наседки…
В образовавшийся проем хлынул обоз. На каждой подводе сидело, а где и лежало по два-три раненых красноармейца. Некоторые бредили, пытались сорвать окровавленные бинты. В предпоследней бричке лежали двое вытянувшись. «Покойники», — с ужасом подумал Петр.
— По проселкам надо добираться! — неожиданно сказал шофер и, круто разворачивая полуторку, стал съезжать с шоссе к идущей в сосняке полевой дороге, по которой, очевидно, и ездили-то от случая к случаю, да и то местные жители. — Попали… Содом.
На них, расступаясь, махали руками. Кто-то зло крикнул, глядя Петру в глаза:
— Сволочи! Люди ведь!
С трудом выбрались из глубокого кювета. Петр вспомнил о хлебе с мясом и заставил остановить машину.
— Подожди, ребятишкам снесу, — взяв завернутые в газету продукты, сказал он шоферу и побежал, расталкивая людей, через шоссе, к детям. Сунул сверток в руки растерянной женщине — она и не поняла, что он сует. Побежал обратно.
Поехали молча. На проселке шофер газанул. Где-то уже перед Крестами машина выбежала на шоссе, оказавшееся в этом месте свободным.
Въехали в город.
Петр поглядел на усталого шофера.
— Знаешь, у меня в Пскове знакомые есть, — сказал он ему. — Давай у них остановимся. Все равно всех собирать надо, а нас никто, думаю, не ждет. Пока-то соберешь!
— Показывай, куда ехать, — сразу же согласился шофер.
У перекрестка Петр попросил свернуть с проспекта в проулок. Выехали на улочку, ведущую вдоль реки Псковы́… Дом Морозовых показался неожиданно, а на месте соседнего дома лежала груда обгорелых бревен да торчала, упираясь в небо, печь с высокой трубой. Петра передернуло. Уставившись на пепелище, он проговорил:
— Давай к тем вон окнам, — и показал рукой куда.
Из кабины он выпрыгнул еще на ходу. Поднялся на крыльцо, распахнул дверь, прошел на кухню. Там незнакомая полная женщина раскладывала на столе солдатское белье, гимнастерки… Петр остолбенел. Женщина повернула к нему лицо, и он узнал в ней соседку Морозовых.
— Боже мой! — выпрямилась Акулина Ивановна, медленно разворачиваясь тучным, расплывшимся корпусом в его сторону: — Никак, жених Валюшин?
Вид ее сразу успокоил Петра. Молча слушал он соседку, которая объясняла, что Валя сейчас на работе — эвакуирует госпиталь, а Варвара Алексеевна стоит в очереди за хлебом.
— С утра стоим, впеременку, — пояснила она и, начав вдруг сгребать все со стола в мешок, заговорила, будто жаловалась: — Сгорела я, бомбой меня в первый день… — И стала оправдываться: — А власти будто разрешили брать, что можно, со складов армейских… Все берут… Все равно наполовину разбомбили, да и горят они… Вот я и… с сынишкой своим, Колюшкой…
Поставив мешок в угол, соседка предложила Петру пройти в комнату. Петр отказался. Выйдя из дома, подошел к шоферу, который копался в моторе.
— Так я пойду. Обойду всех, сюда пусть собираются. — Петр глянул через плечо шофера на мотор.
Шофер, отпустив проводок от свечи, выпрямился.
— Валяй, — сказал он, не переставая глядеть на двигатель. — Мотор что-то пошаливает. Проверить надо кое-что. Утром поедем. — И улыбнулся: — Да, а себя как мы заправлять будем?
— Как-нибудь заправимся… вот у них, — сказал Петр, обрадованный тем, что поедут обратно утром и что будет время наговориться с Валей досыта.
Многих на квартирах не оказалось: эвакуировались вместе с семьями военнослужащих гарнизона. Уехали и Варфоломеевы. Чеботарев разыскал только жену Похлебкина с дочерью, четыре семьи командиров из третьей и второй рот, жену одного сверхсрочника (у Похлебкиных сидела, когда он туда пришел) да жену Холмогорова.
Ноги у Петра гудели — исколесил весь город.
С женой Холмогорова (нес ей два тяжелых чемодана — все, что у них было) он возвращался к Морозовым уже в пятом часу пополудни.
Еще издали увидел Валю.