Но это в моих интересах. Ведь они попытаются «лечить» меня на свой лад. А я хочу правды. Правды, которую они боятся. Они могут позволить себе роскошь уйти в сторонку — пусть все заживо разлагается. Но ведь гниль завелась у меня внутри. Я хочу, я должен избавиться от нее. Готов пасть ниц перед ножом, который сделает надрез и выпустит гной. Я не сдамся! Клянусь, я не сдамся!
Эдвард погрузился в раздумья.
Джеймс Маккензи себя не утруждает — ему легко искать правду. Удобную правду. Пусть он ничего не добьется. Весь век он заботился только о собственном здоровье и благополучии. Впрочем, даже о Маккензи я ничего не знаю. Действительно ли он здоров? Раньше я считал здоровыми отца и мать. И Кэтлин тоже. Человек кажется здоровым до тех пор, пока ты от него на расстоянии. Но стоит приблизиться к нему, как ты видишь совсем другое.
Что значит «надземный мир»? Действительно ли он надземный? Существует ли такой мир взаправду? В наш век отказались от этого деления. Надземный и подземный мир сейчас слились воедино. Адский пес Цербер свободно бегает повсюду и оглашает окрестности ужасным лаем. У него теперь нет определенных обязанностей. Кого он должен стеречь? Плутон и Прозерпина поднялись на землю. Теперь Прозерпина могла бы уйти от него. Но, по-моему, Плутон уже не кажется ей таким кошмарным чудовищем, каким казался раньше. Ведь она даже родила от него детей.
Весь старый ад поднялся вместе с ними на поверхность: фурии впиваются сейчас в еще крепкую, живую плоть. Адские судии ежечасно допрашивают, терзают людскую совесть. Безостановочно поднимается и опускается чаша весов, выносятся приговоры. Незачем перебираться через Ахеронт и через огненную реку. При современном прогрессе можно гореть в аду со всеми удобствами.
Спасите, спасите! Как это можно вынести…
С открытым забралом
После разговора с Эдвардом Элис махнула на себя рукой. До сих пор она еще сопротивлялась. Теперь решила: будь что будет.
Однажды днем, когда Элис шла из своей комнаты вниз, за ее спиной открылась дверь в библиотеку.
Она обернулась. На пороге стоял Гордон. Он сделал движение головой, означавшее: «Войди сюда».
Гордон закрыл за ней дверь и повернул ключ, она спросила:
— Что это значит?
Гордон:
— Не хочу, чтобы он явился следом. У него вошло в привычку вваливаться без стука.
Гордон подошел к окну, выглянул на улицу, сел… Но не на свое обычное место, а на табурет у самой двери. Он тут же сник и хрипло заговорил… До этого он не произнес ни слова.
— Что происходит в нашем доме? Долго ли ты намерена продолжать в том же духе?
— Как ты со мной разговариваешь?
Гордон:
— Хочешь погубить всех нас? Что ты затеяла? Скажи прямо.
Элис:
— Не буду отвечать. Что тебе от меня надо?
— Какая прелесть! Оказывается, мне надо?
Элис:
— Отопри дверь. Выпусти меня.
Гордон:
— Мы уже давно с тобой не беседовали, Элис. Ты замышляешь что-то против меня.
Она не ответила. Гордон продолжал:
— Я видел, как ты с ним спускалась по лестнице. Позавчера. Элис:
— Кто это «он»?
Гордон:
— Эдвард.
Элис:
— Так и говори: «Эдвард».
Гордон:
— На тебе было светло-голубое платьице. Вы шли под ручку, великолепное зрелище.
— Я помогала ему спускаться.
— Потеха! Парочка хоть куда.
— Ты мне противен.
Гордон.
— Но ведь это правда. А он как раз помешался на правде.
Элис:
— Не «он», а Эдвард.
Гордон:
— Уж позволь мне говорить, как я хочу. По-моему нам сейчас не до стилистических тонкостей. Ты сохранила это платьице и облачилась в него в его честь.
— Эдвард увидел платье и вспомнил. Он вошел ко мне, увидел платье. Он ведь входит ко мне как ребенок, без спроса. И тут я надела платьице.
— Что он вспомнил? Что ему известно?
— Ничего. Мне нечего скрывать… Летние каникулы, прогулки и прочее…
— Прогулки с кем?
— Не устраивай мне допроса. Эти времена миновали.
Гордон:
— Во всяком случае, ты не стала выбрасывать эту старую тряпку. Элис не разжала губ.
Гордон:
— Из-за воспоминаний, связанных с ней?
— Да.
Гордон:
— Наконец-то ответ в моем вкусе. — Он поднялся и, тяжело ступая, пересек комнату. Потом опустился на стул. Преодолевая одышку, заговорил опять: — Что ты задумала? Что происходит в этом доме? Мы вот-вот все разрушим, все, я повторяю: все.
— Я не могу иначе, Гордон.
— Говори.
Элис молчала.
Гордон повторил:
— Говори, Элис. Что с тобой происходит?
— Я не в силах это вынести, Гордон. Я старею. Когда я была моложе, то могла это выносить.
— А теперь?
— Больше не могу.
— Что не можешь, Элис?
— Не могу так жить. Это должно кончиться.
Гордон:
— Почему? Что случилось? Что ты хочешь сделать?
— Ты не должен вечно требовать от меня невозможного. Ты не бог. В конце концов я тоже — живое существо.
— Этого я никогда не отрицал.
Она шла прямо на него. Он вскочил.
Элис:
— Ты осмеливаешься сказать это мне теперь? После двадцати лет!
— Не помню, когда я это отрицал.
— Послушай… Я хотела бы заглянуть тебе в душу. Нет, я этого не хотела бы.
Лицо Гордона исказилось от ярости.
— Все это он тебе внушил, этот псих. Но вам со мной не справиться. Я не должен был пускать его в свой дом.
— Ты этого не делал. Из осторожности. По своему обыкновению, ты тут же устранился.
— Я защищаю свой дом, Эдварда я не боюсь.
— Не его ты боишься. А правды.
Побледнев от бешенства, он замахал кулаками:
— Come on, come on[18]. Это не пройдет вам даром.
Она пристально поглядела на него, кивнула:
— Слава богу, наконец-то ты себя выдал. Лорд Креншоу собственной персоной.
— Скажи спасибо себе самой.
— Может, ты все-таки отопрешь дверь?
Он молча выпустил ее из комнаты.
Джеймс Маккензи продлил свой отпуск, Элис узнала об этом, сидя с ним за завтраком.
Маккензи:
— Тебя это не интересует, Элис?
Элис:
— Как ты можешь так говорить, Джеймс.
Маккензи:
— Я остаюсь. По-моему, я здесь нужен.
— Я сама тебя об этом просила.
Маккензи:
— Не замечаю, чтобы ты хотела воспользоваться моим присутствием. В вашем доме неблагополучно, Элис.
Она подошла к двери, убедилась, что дверь заперта, опять присела к столу.
Элис:
— Я взрослый человек, понимаю последствия своих поступков.
Он:
— Боюсь, не понимаешь. Я знаю, какую цель ты преследуешь. Что здесь происходит?
Она:
— Джеймс, главное действующее лицо — не я, а Эдвард. Поэтому мы и взяли его домой. Хотим опять поставить на ноги.
— «Мы». Не мы, а ты, Элис, ты ведь сама призналась, что хотела заполучить Эдварда, чтобы довести до конца твое дело, то, что ты называешь «твоим делом».
— Наше с Эдвардом общее дело.
— Элис, я пытаюсь отвлечь Эдварда от его идей. От безумных поисков так называемой правды. Он ведь и впрямь болен.
— Скажи это ему самому. Он придерживается другого мнения. И спроси врача.
Джеймс:
— До сих пор не считал это нужным. Не может быть, чтобы в замыслы доктора входил такой бесчеловечный эксперимент. Он не знает, что происходит. Он ведь врач, стремится к исцелению, а не к несчастью.
— Не вижу никакого несчастья. Наоборот, освобождаюсь от несчастий. Правда не несчастье. Правда приносит счастье.
— И ты туда же, Элис! Повторяешь его слова. Вот почему я и остаюсь. Ты помнишь родительский дом? Там мы видели только хорошее, росли счастливыми.
— Да. В чем я провинилась? Почему мне на долю выпало такое?
— Представь себе, что кому-нибудь из нас пришло бы в голову копаться в поступках и в мыслях родителей. Во что превратилась бы наша мирная жизнь?
— Забудь о мирной жизни. В доме Гордона Эллисона и Элис Маккензи не могло быть мирной жизни. В этом доме вырос Эдвард и стал таким, каков он есть. Годы шли, иногда я думала: теперь мне совсем хорошо, все уже миновало. Буря улеглась, все, слава богу, уладилось. Перед войной я временами чувствовала себя счастливой. Но это была видимость. Эдвард вел себя чересчур тихо, он был замкнутый и печальный. Но я все сваливала на его характер, ведь у всех нас свои отклонения. А потом его призвали. Только много позже я узнала, что он записался добровольцем. Впервые у меня открылись глаза. Я поняла, что скрывалось за его поступком. И уже никогда не могла забыть. Мысли об этом не оставляли меня ни на минуту. Он был так далеко. Я молила бога, чтобы с ним не произошло ничего дурного. Не знаю, что бы со мной было… если бы он погиб. Я звала, звала его. А потом… Потом случилось это несчастье, и он вернулся в ужасном состоянии. Еще до того, как он приехал, я день и ночь спрашивала себя: в каком виде они привезут его к нам в дом? И что тогда делать мне? Моя судьба!.. О, боже, она сплелась с его судьбой. Ну а после? Ты ведь знаешь, первое, что я увидела, была гримаса на его лице, ужасная гримаса; она мне знакома. Прошу тебя, Джеймс, не спрашивай. Заклинаю тебя, не береди раны.
18
Давай, давай (англ).