— Человек способен на все. Мы живем в такое время, когда законы не соблюдаются. Почему? Наука открыла, что именно придает этим soi-disant[25] законам незыблемость. Слово, которое возвестил человек, обладающий властью, вызвало эти законы к жизни и придало им силу. Все это расхожее средство для устрашения тех, кто дает себя устрашить.
Элис-Сильвейн:
— Раймонд, но ведь уже сам факт, что таинственные чары разгаданы, свидетельствует о прогрессе.
Банкир:
— Речь идет о методах порабощения.
Элис:
— А как обстоит дело с деньгами, Раймонд? Одни работают, другие купаются в деньгах.
Польщенный банкир:
— Это уже из другой оперы. Все сразу делать нельзя. Люди, которые думают и распоряжаются, не могут в то же время тяжело работать. А тот, кто тяжело работает, не может думать и распоряжаться. Возьмем, к примеру, поезд и паровоз. Уголь превращает воду в пар. Поезд, таким образом, получает возможность двигаться. Но куда? Надо уложить рельсы, сделать стрелки, обучить стрелочников. И кто-нибудь должен сказать, куда отправить поезд.
— Господин банкир, — умоляющим голосом вставил секретарь банкира, долговязый бледный молодой человек. — С каких это пор вы столь серьезно говорите вздор?
Сильвейн:
— А вы какого мнения на этот счет, Ипполит?
Ипполит:
— Я того же мнения, что и господин банкир, но, как видно, сегодня он не хочет его высказать.
Банкир:
— Почему я всегда должен придерживаться одного мнения? В сущности, я и сам не знаю, какого я мнения. Я пытаюсь говорить иногда одно, иногда другое.
Сильвейн:
— А как обстоит дело с деньгами? Хорошо ли не иметь денег? Не стоит ли попробовать не иметь денег?
— Я еще ни разу не встречал женщину, столь скептически настроенную. Итак, если у человека нет денег, он должен знать, почему не хочет иметь деньги. Почему ты или кто-либо другой не хочет иметь деньги? Ведь ясно, большинство людей и так не имеют денег. Одним словом, что хорошего дает им скудость средств, недостаток в деньгах. — Банкир ждал ответа Сильвейн. Но поскольку его не последовало, он продолжал: — Две черты характеризуют маленького человека: страх и воображение. И то и другое взаимосвязано: страх развивает воображение. Страх и игра воображения мешают маленькому человеку жить полнокровной жизнью, настолько парализуют волю, что он попадает в лапы других, тех, кто использует его в своих целях. Каждый человек, стоящий у штурвала, знает, как покорен маленький человек. Во мгновение ока он теряет почву под ногами, начинает грезить, строить воздушные замки. Страх возник еще тогда, когда человек не вышел из животного состояния; сейчас страх излишен, но люди все еще не могут отрешиться ни от него, ни от своих фантазий. Умные используют это. Маленький человек при всех обстоятельствах витает в облаках, он легко отказывается от реальной жизни и от себя в придачу. Политики, промышленники, финансисты и жулики — только они одни преодолели животное начало, ибо предпочитают иметь дело с фактами. Ученых я не стал бы к ним причислять, так как считаю, что вне своей работы они тоже всего лишь маленькие люди.
Сильвейн:
— А как твои политики и жулики используют присущее им чувство реальности?
Раймонд:
— Взгляни на свою жизнь. Как ты живешь? Разумно. Кстати, и мы обладаем известной долей фантазии, но не чрезмерно опасной. И мы умеем пользоваться ею при умозрительных рассуждениях, иными словами, поставить на службу разуму, дабы распространить свою власть над людьми. Мы наслаждаемся и распоряжаемся. Как-то раз один священник, которого не устраивали мои взгляды и который старался устрашить меня, восхваляя своего Бога, заявил: у моего Бога совпадает процесс мышления и реальность, то есть мыслительный процесс сразу реализуется; бог столь могуществен, что мысли его непосредственно обращаются в дела. Разумеется, мы не богоподобны, но все же приближаемся на свой лад к этому идеалу.
Ипполит:
— Сегодня, патрон, вы весьма сильны в теориях; посему не сообщите ли нам, как соотносится демократия с вашими представлениями? Демократия и ваша богоподобная практика?
— Реальная жизнь, дорогой друг, не меняется от разных форм правления. Разум остается разумом, а химеры — химерами. Для демократии требуется широкая пропаганда и интеллигентные, хорошо оплачиваемые люди, такие, как вы. При демократии людям следует давать особенно много иллюзий, ведь фактически им нельзя нечего предложить, наоборот, от них многое отбирают или, соответственно, утаивают. Люди, однако, как правило, благодарны за малейшую отпущенную властями подачку. — Банкир сопровождал свою речь громким смехом и, обращаясь к поэтически настроенному секретарю, прибавил: — Именно потому при демократии художники обретают свое истинное место. Здесь всегда ощущается необходимость в исканиях, в пламенных идеях, ибо они составляют, так сказать, повседневные предметы потребления. Необходимо, конечно, позаботиться о том, чтобы ни одна отдельно взятая идея не взяла верх. Каждый должен сохранить право выбора. Каждый может выискать себе ту идею, которая ему нравится, но на этом все кончается. — Прервав свою речь, банкир громко захохотал. — Это значит, он может сам выбрать то, чем желает упиться допьяна.
Ипполит поклонился:
— Древние греки, между прочим, придерживались других взглядов. И им был свойственен полет фантазии, но подумайте только, что означала для них фантазия. Разве они считали своих богов фантазиями, порождением воображения? Они вообще отвергали наше деление на факты и пустые выдумки, фантазии, иллюзии. О да, они ставили все с ног на голову: любая реальность, к примеру, дерево, животное — становилась для них «реальной» только лишь благодаря… ну да, благодаря воображению, благодаря тому, что в ней будто бы жил бог, нимфа или нечто подобное! Они заселяли небо и землю богами и богинями, полубогами, нимфами, наядами, фавнами и без конца открывали их, подобно тому как мы открываем то межзвездный газ, горячий и холодный, то новые звезды, туманности, — словом, образования, которые то возникают, то распадаются и, в сущности, ничего не значат. Если бы я был греком, я сказал бы — ваша реальность родилась глухонемой, с природным недостатком. Ну так вот, все греки — и аристократы, и плебс — держались за своих богов и нимф, которых никто не видел. Бок о бок с греками жили божественные и адские существа. У нас же наоборот: Бог, если мы вообще признаем его, это Бог всей вселенной, Бог, над вселенной; естественно, он творец мироздания, но как он далек от нас; в сущности, он скорее — теоретическая необходимость. Как должны напрягаться благочестивые, чтобы в молитве обрести Бога. И кто знает, удастся ли им обрести его. Это дело случая. Греки жили рядом со своими богами, они с ними ссорились и мирились.
Банкир насмешливо:
— Что же делали в Греции вы, поэты?
— Немного. Мы могли вообще ничего не делать. И все же спрос на фантазию был велик. Кроме того, мы имели прямой доступ к собственно реальности. Мы принимали себя всерьез. В ту пору искусство, которое ныне украшает одни лишь гостиные богачей, еще сохраняло свое достоинство. Оно было связано и с людьми, и с богами.
Сильвейн:
— Не увлекайтесь, Ипполит. Радуйтесь, что времена древних греков миновали. Наше время человечней, а сами мы свободней. Для людей нет ничего более высокого, нежели стремление к свободе. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Кем были бы мы среди богов и полубогов, нимф и фавнов? Признаюсь, для меня даже один Бог — излишен.
— Браво, браво, Сильвейн!
Банкир захлопал в ладоши.
Сильвейн продолжала говорить, лицо ее было неподвижно и холодно.
— Представьте себе, Ипполит, что было бы с нами, если бы бог действительно существовал, тот самый, про которого нам толковали в школе, Бог, создавший небо и землю, всех зверей и все растения, да и нас в придачу? Неужели вы хотели бы пользоваться его милостями, его покровительством? Существовать под его надзором? Неужели вы назвали бы это прозябание жизнью? В тот день, когда меня убедили бы, что Бог есть и впрямь, я бы покончила жизнь самоубийством. Ни одному Богу я не уступила бы свою свободу, не дала бы ему вести себя за собой, хвалить и наказывать. Свободой я воспользовалась бы для того, чтобы избавиться от божественной опеки.
25
Так называемым (фр.)