…она уехала только через неделю, перештопав все, какие накопились, увадьевские дыры: больше на Соти не было нужды в Варваре. Сотьстрой открывал общественную столовую, и Варвара настояла, чтоб сын уступил ей по половинной цене ставшую ненужной алюминиевую посуду: надо же было с чем-нибудь возвратиться туда, в подвал, к барыне. Сын закинул в дрезину этот смешной и почти единственный варварин багаж, а потом подсадил и её; она приняла с досадой его последнюю услугу. Впрочем, лицо Варвары сияло: молодило её самое возвращение в жизнь. Минуту расставания не обременяли ни уговоры о письмах, ни лишние и жалостливые слова, только в последнюю минуту, когда уже завели мотор, она вдруг высунулась из дверцы:
— Дурные вести получишь, — не приезжай, не люблю. И без того лежать тошно, а тут ещё ныть почнут… — И откинулась на кожаную спинку сиденья, а сын понял, что она — про смерть.
Такою, с плотно сомкнутыми губами она и застыла в памяти Увадьева. Мёрзлым голосом визгнуло железо, дрезина тронулась, и Варвара не высунулась на прощанье обнять единственную свою родню. Не было надобности и у сына махать ей вслед платком и кричать неминучее слово разлуки. Дрезина нырнула за перелесок, Увадьев повернулся спиной к железнодорожному пути и пошёл домой.
В снежной тусклоте ранних сумерек он ещё издали угадал свои окна; в них было темно. Он постоял, как бы примеряясь к раздрызганной множеством ног дороге, и вот, круто повернув, пошёл назад. Ему незачем стало возвращаться домой так рано. Дежурный милиционер у ворот, только что видевший его уходившим, насторожённо привстал, пряча что-то за спиною. Но дымок, виясь из милицейской ладони, обходными путями дотянулся до увадьевских ноздрей.
— Вы это какие курите? — спросил он с совершенным спокойствием.
Тот сжался под его пристальным взглядом и ещё раз на всякий случай козырнул хозяину строительства.
— Папиросы Пушка курим… — одурело выдохнул он табачный залп.
Увадьев расширенными ноздрями втянул ещё раз щекотный дымок и ясно представил себе дымящееся дуло милицейской папиросы, устремлённое в него и грозящее выпалить забвеньем.
— Сам себя отравляешь… бросай, товарищ, бросай. Я вот уже давно не курю! — …Наверно, убегал он всё-таки от искусительного дымка, потому что по мере приближения к реке шаг его становился ровней и спокойней.
Неизвестная потребность влекла его в эту пору на реку. Прокатанная глянцовитая дорога пересекала спящую под снегом Соть: песок возили и зимой. Две вороны, скрипуче болтая о своих вороньих удачах, спешили на ночлег к скитскому берегу. Увадьев поднялся на мыс и разыскал древнюю скамейку, на которой сидел год назад. Никто не встретился ему по дороге.
Тут, на распутьи рек, всегда с особой силой резвился ветер, и нога легко прощупывала под тонким настом залубеневший травяной покров. Посбив с доски ледяную корку, Увадьев присел на краешек и сидел долго, с руками на коленях, пока не засияли огни Сотьстроя. Через полчаса мокрый снег стал заносить человека, сидящего на скамье. Плечи и колени его побелели, снег таял на его руках; он всё не уходил, а уж свечерело. Колючим, бесстрастным взглядом уставясь в мартовскую мглу, может быть, видел он города, которым предстояло возникнуть на безумных этих пространствах, и в них цветочный ветер играет локонами девочки с знакомым лицом; может быть, всё, что видел он, представлялось ему лишь наивной картинкой из букваря Кати, напечатанного на его бумаге век спустя… Но отсюда всего заметней было, что изменялся лик Соти и люди переменились на ней.
1928–1929
Нашествие
Пьеса в 4-х действиях
Таланов Иван Тихонович, врач
Анна Николаевна, его жена
Фёдор, их сын
Ольга, их дочь
Демидьевна, свой человек в доме
Аниска, внучка её
Колесников, предрайисполкома
Фаюнин Николай Сергеевич, из мертвецов
Кокорышкин Семён Ильич, восходящая звезда
Егоров, Татаров, люди из группы Андрея
Мосальский, бывший русский
Виббель, комендант города
Шпурре, дракон из гестапо
Кунц, адъютант Виббеля
Старик
Мальчик Прокофий
Паренёк в шинелке
Партизаны, офицеры, женщина в мужском пальто, официант, сумасшедший, солдаты конвоя и другие
Действие происходит в маленьком русском городе, в наши дни.
Действие первое
Низенькая комната в старинном каменном доме. Это квартира доктора Таланова, обставленная по моде начала века, когда доктор лишь начинал свою деятельность. Влево двустворчатая дверь в соседние комнаты, с матовыми стеклами до пояса. Простая девичья кровать и туалетный столик, отгороженный ширмой в углу. Уйма фотографий в рамочках, и над всеми главенствует одна — огромный портрет худенького большелобого мальчика в матроске. В широком среднем окне видна черная улица провинциального русского городка с колокольней вдали, на бугре. Сумерки. Анна Николаевна дописывает письмо на краешке стола; на другом его конце Демидьевна собирает обед.
Демидьевна. А ночью тараканы с кухни ушли.
Нетерпеливый жест Анны Николаевны.
От немца бегут. Послушала бы на улице-то.
Анна Николаевна. И всё-то ты в дом тащишь. То подкову битую, то слух поганый.
Стучат в дверь.
Демидьевна. Войди. Кто ещё там ломится?
Кокорышкин (просунув голову). Это я, извиняюсь, Кокорышкин. Нигде Ивана Тихоновича застать не могу.
Анна Николаевна. У него операционный день сегодня. Скоро вернётся. Пройдите, подождите.
Кокорышкин. Ничего, я тут-с.
И дверь закрылась.
Анна Николаевна. Кокорышкин!.. Чудак какой!
Она идёт за ним и приводит его, упирающегося. Это подслеповатый неопределённого возраста человек в пальтишке с чужого плеча.
Кокорышкин. Тогда уж дозвольте не раздеваться, в домашнем виде я. Мне и дела-то — только бумаги подписать.
Демидьевна. Приткнись и не мешай. Письмо Фёдору Ивановичу пишем.
Кокорышкин сел, кашлянул разок и замер с папкой на коленях.
Точно с ума повскакали. Боровков всем домом укатил. Наверху тётка сидит, самовар дёржит. Уезжают люди-то.
Анна Николаевна. Никто никуда не уезжает. Спроси вон Кокорышкина, он всё знает.
Кокорышкин (привстав). Точно. Уезжают-с.
Анна Николаевна. Сейчас звонил Колесников и ничего не сказал. А уж ему-то, как председателю райисполкома, было бы известно.
Кокорышкин. И он уедет-с.
Анна Николаевна. И пускай едут. (Склоняясь над письмом.) И перестань бубнить, Демидьевна.
Демидьевна. Мне бубнить нечего… а вещи закопать, пока земля не задубенела, это всякий скажет. (Кокорышкину.) У Аниски три рубахи исподних забрали. Ленточка сверху лежала, стираная, косу заплетать… и на ту польстились.
Кокорышкин. Это которая же Аниска?
Демидьевна. Внучка даве из Ломтева, от немцев, прибежала. За сорок вёрст пешком маханула. Значит, сладко!