Я всегда очень любила секс. Это действо казалось элементарным. Чем-то предельно несущественным.
Его руки на моем теле — опишу ли я это? Смогу? Есть ли толк в каких-либо словах? Мои руки на нем — тут проще — текстура кожи и мускулов нового создания, не смертного, стальной шелк, сталь, податливая как тело пумы. Волосы — как трава, разогретая и полная летних запахов и ароматов далекого моря, и сосен — волосы как нити огня, как волна. Его рот — остывший очаг. Скольжение одного тела по другому — столкновение планет, сладостное, невыносимое завершение. Бесконечные миры.
Нет, мне не подобрать нужных слов. Не существует слов для этого акта с ним.
Найдется ли во всей земле такое место, где существуют слова, способные правдиво описать это? Не секс, не трах, не перепих или сношение или коитус. Нет, не занятие любовью, почти ложный акцент на то, что не всегда проявляется в момент, даже если любви есть место.
Отыщите мне слово. Красивое и дикое слово, которое заставило бы волосы встать дыбом на затылке, кровь — превратиться в звезды, кости — растаять, атомы — расцвести. Есть такое слово? Нет? Тогда, по примеру книг времен минувших, в которых всегда пропускали самые основные, «уродливые» слова, я обращусь к этому приему: Мы ___. Вот, чем мы занимались. Мы ___.
Мне казалось, что это может никогда не кончиться. Этому не было конца, и едва ли было начало. Оно все еще продолжается, даже сейчас. Даже в этот момент, пока я записываю, моя рука подрагивает от каждой просто описываемой эмоции, любви, удовольствия или секса, даже сейчас это не прекращается. Это ___, что мы делали, он и я, вместе на сине-зеленых, поблескивающих отсветами свеч гладких простынях, где-то над улицей, чье название я изменила.
И вот была ночь; возвращаясь толи из сна, толи из транса, я видела его, лежащего рядом, серебряного льва с гривой темноты во тьме, ведь обе свечи, как и многие другие вещи, к тому времени были уже израсходованы, и я шептала.
— Сильвер… — сказала я.
— Лорен, не зови меня так. Его нет. Осознай, что я другой.
— Сильвер Верлис, Серебряный Верлис, — ответила я. — Прилагательное, не имя.
На его плече я погрузилась в сон. Он обнимал меня.
Да, лишь единожды, ведь это акт ___.
Единожды и навеки. Продолжение к будущему.
— 3 —
После происшествия с поездом мне не запомнился ни один сон. Но в ту ночь я видела один, который не забыла. Казалось, он длился четыре часа. Он был удивительно ясным и не бестолковым, какими обыкновенно бывают сны. Создавалось полное ощущение реальности происходящего, меня переполняли сожаления, беспокойный страх и… печаль. Однако во сне я забыла все, что он говорил о Джейн, о том, как ему придется с ней встретиться. Началось все с этой его одежды.
Все вокруг озарял утренний свет, а он снова одевался, облачался в бледную рубашку, темные брюки и ботинки, и я спросила:
— Как ты это делаешь? То есть, если ты заставляешь одежду появиться из тебя самого, то как же ты можешь… снять ее… и потом снова одеть?
Он ответил:
— Я могу попросить фирму отправить тебе их руководство по использованию.
— Ты не объяснишь.
— Смотри.
Он подошел ко мне и, в неверном свете сумерек, протянул руку. У меня на глазах кольцо образовалось на одном из его пальцев. Оно тотчас стало твердым, чистого серебра, с плоским бледным камнем бирюзы посередине. Я не разглядела, как это произошло. Но вот оно было. Он снял кольцо и сказал:
— А теперь я подправлю размер под тебя.
Он сделал что-то, и металл — все еще свежий, как извлеченное из печи его тела металлическое тесто — сжался, и Верлис надел кольцо на средний палец моей правой руки.
— Оно не просуществует долго, — предупредил он, — вдали от меня. Только около 24 часов.
И здесь, в тисках технологии, за пределами того, во что я действительно искренне верила, все, что я подумала во сне, было: «Он имеет в виду и все, что есть между нами. Двадцать четыре часа, и все кончено». Будто в сказке — волшебное, леприконово золото, — из тех, что испаряются в полночь, или исчезают в лучах солнца. Колдовство, а не научная фантастика. Но я была тому свидетелем, он показал мне. Я спросила:
— Только искусственный загар — это другое?
— Да, и теперь мне нужно снова его нанести, — за чем он извлек из черного пальто флакон. — Это пальто, на самом деле, сделано где-то в другом месте.
— Почему ты не можешь просто воспроизвести загар, как и все остальное?
— Это запрещено, Лорен, — ответил он. — Запрещено полностью имитировать человека. Мне нужно было бы распоряжение МЕТА для этого.
Я встала и прошла в ванную. (Да, во сне. Даже такие детали были в нем). Ему не было надобности в ванне. Я подумала, уйдет ли он, пока я принимаю душ? Но когда я вышла, он сидел на кушетке в гостиной, смотрел утренний ВУ.
Я стояла в своей длинной футболке, которую иногда одеваю после душа, и наблюдала за тем, как он смотрит ВУ, обычный молодой парень, только без чашки коффина, и мне подумалось: «Если я сделаю коффин или чай, останется ли он… будет ли притворяться, что пьет…» И тут дверь моей квартиры мелодично позвала:
— Лорен, кто-то пришел.
Я подпрыгнула во сне. Чуть не выпрыгнула из своего тела. Верлис сказал:
— Все в порядке. Думаю, я знаю, кто это.
— Кто? — спросила я.
Ответила мне дверь:
— Это Копперфилд; это Блек Чесс; это Голдхоук.
— Не против, если они войдут? — спросил чужестранец со своего места на кушетке.
— А я могу остановить их?
Он улыбнулся и ответил:
— Просто МЕТА теперь предпочитает, чтобы мы путешествовали вместе, на флаерах, или по улицам.
Вместе. Как Кикс и Голдхоук в поезде на Россию.
Дверь, со своей мелодичной настойчивостью, повторила:
— Лорен, кто-то пришел. Это Копперфилд; это…
— Впусти их, — велела я.
Прошла в спальню, затворила дверь пока одевалась. Во сне я действовала очень быстро.
И в то же время, снаружи я слышала, как их бесшумность проникла в комнаты. Мой спящий рассудок походил на пробудившийся. Чувствовала ли я вторжение? Нет. Апартаменты — как и кольцо — не принадлежали мне. Ничто не продлится вечно.
Когда я вышла из спальни, четверо красивых молодых мужчин в щеголеватой будничной одежде, с длинными волосами, убранными в хвосты, стояли рядом с ВУ. Они смеялись. Только на Блек Чессе не было искусственного коричневого загара. Полагаю, он сходил за чернокожего, если не вглядываться особо пристально в эту безукоризненную, лишенную пор кожу. Да, все казалось настолько реальным.
Чувствовала ли я хоть что-нибудь? Я не знаю. Наверно, я чувствовала себя подавляюще одинокой.
Затем Верлис повернулся, подошел ко мне и легко поцеловал в губы.
— Береги себя, Лорен.
Он прощается.
Загорелый мужчина с лакировано-черными волосами и длинными, восточного типа глазами заговорил за спиной Верлиса. Все их голоса музыкальны. Даже во сне хочется внимать им. Независимо от того, что они говорят.
— Она одна из тех, что были в поезде, — сказал Голдхоук.
Верлис, продолжая смотреть на меня, не оборачиваясь, переспросил:
— О чем ты, Джи[45]? Какой поезд?
— Местный надземный, в прошлом месяце.
Я подумала: «Зачем они разговаривают? Они точно могут общаться каким-то другим, механическим, внутренним способом. Если абстрагироваться от случаев общения с людьми, зачем, даже в сценарии подобной угрозы, произносить слова вслух?»
Верлис ответил ему:
— Я не уверен, что понимаю тебя, Джи.
— Зато она понимает. Женщина.
— Ты понимаешь, Лорен? — тихо спросил у меня Верлис.
— Поезд, — сказала я. — Он сошел с рельс. По крайней мере, мне так сказали. Я мало что помню. Сильно ударилась головой. Все произошло очень быстро.
— Она была в том же вагоне, — продолжал Голдхоук. — Она помнит.
45
Gee — уменьшительное от Goldhawk, прозвище Голдхоука.