— Сделайте, пожалуйста, из этого мальчика обезьянку, — попросил Дуров, и гримёр тут же принялся за работу.

Приближалось время, когда должен был начаться весь звериный аттракцион.

Гримёр художественно намазал мне щёки коричневой краской, и через пять минут моё лицо невозможно было отличить от мордашки настоящей обезьянки, да и весь я в костюме машиниста Петьки стал похож на эту мартышку, только руки мои оставались ещё белыми, и кто-нибудь мог догадаться, что я не обезьянка, а обыкновенный, нормальный мальчик. Но тут мама надела мне свои тёмные кожаные перчатки.

— Это для полного сходства, — сказала она, и тогда наконец дядя Толя Дуров показал мне свой паровоз.

Он был замечательный! Совсем как настоящий: зелёный, с чёрной трубой, блестящими медными фонарями и медными краниками.

Мне, конечно, тут же захотелось до всего дотронуться и всё покрутить, но дядя Толя остановил меня:

— Пожалуйста, ничего не трогай, он сам поедет, когда нужно.

— А гудок? — спросил я.

— Молодец! — похвалил Дуров. — А я от волнения чуть не забыл про гудок. Гудок в паровозе — это самое главное! Как только дёрнешь за эту верёвку, паровоз сразу загудит. Понял?

Ну конечно, я всё понял! Я даже хотел тут же попробовать погудеть, но Дуров сказал:

— Подожди, успеешь. А теперь запомни: когда я тихонько крикну тебе на манеже: «Салют!», ты повернёшь этот маленький рычажок. Понял?

— Понял, — поспешил ответить я, хотя там было много разных рычажков и я не совсем понял, на какой из них показал мне Дуров.

Потом ты узнаешь, что из-за этого приключилось, но сейчас вокруг было столько интересного, что я даже не обратил никакого внимания на какой-то там рычажок.

Я глазел по сторонам и уже не очень жалел, что не попал на представление. Зритель там сидит себе спокойненько на своих местах и даже не подозревает, что в это время в цирковых коридорах — за кулисами — идёт напряжённая работа, подготовка к представлению: надевают на цирковых лошадей яркие, праздничные сбруи, до блеска натирают цирковые велосипеды, фокусники готовят свои удивительные чудеса, а канатоходцы проверяют свои канаты.

В это же время, наверное, досыта кормят львов, тигров и других хищников, чтобы во время представления, на манеже, им даже в голову не пришла мысль закусить своими дрессировщиками.

Здесь, за кулисами, я увидел даже больше, чем мог бы увидеть, сидя на своём месте в зрительном зале.

Но тут все забегали, заволновались — начиналось выступление Анатолия Анатольевича Дурова.

— Будь молодцом! — сказал он мне, — Жду тебя на манеже!

Анатолий Анатольевич широко заулыбался, потому что перед зрителями он всегда появлялся только с улыбкой, и вышел от нас на освещённый манеж. И тут же мы услышали оттуда радостные аплодисменты — это зрители здоровались со своим любимым артистом.

Ой!.. Мне становилось то холодно, то жарко, ведь через минуту должен буду выехать на паровозе и я…

Мама стояла рядом и то бледнела, то краснела — она волновалась больше Дурова, больше папы и даже больше меня, она волновалась больше всех.

— Наш сын уже, кажется, пахнет обезьянкой, — пошутила мама от волнения.

— Пустяки! — Папа тоже волновался. — Вечером отмоем все запахи. Ототрём!

Откуда-то издалека раздался голос:

— Давайте железную дорогу!

У паровоза тут же появился какой-то чумазый, деловой парнишка, который больше всех понимал в технике. Он стал поворачивать какие-то краники — одни отворачивал, а другие заворачивал.

Мне стало страшно, но я не заплакал, потому что знал: машинисты не плачут, — и мы покатились по какому-то тёмному коридору.

Тут чумазый деловой парнишка повернул какой-то последний краник и весело крикнул: — Ну, Петька, не бойся! Гуди побольше, машинист! Счастливого пути!

Я дёрнул за верёвку, паровоз загудел, и из тёмного коридора мы выкатились на освещённый манеж.

Глава семнадцатая.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!

Заиграла весёлая музыка, зрители громко захлопали, но Анатолий Анатольевич поднял руку, и на минуту в цирке наступила полная тишина, только иногда было слышно, как из паровоза негромко шипит пар.

Дурова осветили яркие лучи из четырёх прожекторов, и он произнёс торжественным голосом:

Привет вам, милые друзья,

Мои родные зрители!

Мне радостно, что вижу я

Ребят и их родителей!

Знаком я с вами много лет,

Но каждый раз с волнением

Я встречи жду, и мой привет —

Начало представления!

Тут большой цветастый петух, который до этого молчал и важно дремал на левом плече Анатолия Анатольевича, приподнялся, вытянул шею да как заголосит во всё своё петушиное горло:

«Ку-ка-ре-ку!»

Услышав это «ку-ка-ре-ку», внимательный слон в огромной красной фуражке начальника станции ухватил хоботом толстую верёвку и изо всех сил ударил в большой медный колокол. Это означало, что можно начинать посадку.

И началась посадка!

Никто не подгонял пассажиров, они сами со всех ног бросились занимать места в вагонах. Топот поднялся страшный, потому что у каждого пассажира было четыре ноги, ведь это же, как ты понимаешь, были не люди, а дрессированные дуровские животные. Хрюкали на ходу поросята, пищали белые мыши, мяукала кошка, блеяла коза, лаяли собаки, пыхтел и сопел ёжик, крякали утки, шипели гуси, кудахтали куры.

 Хотя, извини, я забыл, не у всех дуровских животных было по четыре ноги — утки и гуси, например, шлёпали по цирковому ковру только двумя ногами, только по две ноги было у кур, но всё равно, всё равно на манеже царило шумное веселье, никто не хотел опоздать на поезд.

Но вот все четвероногие и двуногие расселись в зелёных вагончиках по своим местам и нетерпеливо высунулись в окна, потому что пассажирам нашего поезда хотелось уже скорее отправиться в путь-дорогу.

Скажу тебе по секрету, все они так торопились потому, что уже привыкли в конце своего небольшого путешествия получать от Анатолия Анатольевича что-нибудь вкусненькое.

Вот, оказывается, почему они так спешили и почему так любили ездить на этом поезде!

Но об этом я узнал только потом. А сейчас солидный начальник станции, неторопливый слон, дождавшись команды Дурова, дал ещё два звонка, и поезд наконец тронулся.

Как только наш удивительный поезд отошёл от станции, шум поднялся ещё сильнее: громче захрюкали поросята, запищали белые мыши, замяукала кошка, заблеяла коза, залаяли собаки, засопел ёжик, зашипели гуси, закрякали утки, закудахтали куры и, вдобавок ко всему, я всё время давал гудки, так что можешь себе представить, что творилось на манеже.

Мои папа и мама в это время наблюдали за мной сквозь узкую щёлочку в занавесе и, конечно, по-прежнему страшно волновались.

И все цирковые артисты волновались тоже, потому что знали: на паровозе вместо заболевшей обезьянки Петьки едет обыкновенный мальчик Петя, который ещё никогда не был машинистом.

А зрители об этом даже не догадывались. Правда, один из них, очень внимательно приглядевшись ко мне, сказал своей соседке:

— Какая же это мартышка? Это никакая не мартышка. Это самая обыкновенная макака. Меня не проведёшь! Что я, макак не знаю, что ли?!

А мы к этому времени уже проехали целых три круга, и вот тут чуть было не случилась та самая неприятность, которая могла испортить всё представление.

Вот слушай, как это получилось.

Глава восемнадцатая.

ЧУТЬ БЫЛО НЕ СЛУЧИЛАСЬ БЕДА

Анатолий Анатольевич совсем близко подошёл к рельсам, и, когда мой паровоз проезжал мимо него, он незаметно махнул мне рукой и негромко скомандовал: