— Садись в каюту, согрейся и поешь. Мы обсудим, как тебе помочь.
Заботливо поддерживая Эдгара, рыбак ввел его в теплую каюту. Он налил ему из термоса горячего, ароматного кофе.
— Ночью мы тебя доставим на берег, — сказал он Эдгару. — Один из моих сыновей тоже борется в республиканской Испании. Он был матросом, во Франции сошел с корабля и уехал в Испанию. Если встретишь его, передай привет…
Эдгар выпил кофе. Горячий огонь пробежал по всему телу, и к мускулам пришла новая сила для далекого пути. Много было потеряно в эти дни, слишком много. Но вера в цель, вера в победу была так же сильна и несокрушима, как этот уединенный гранитный остров в далеком море.
И это самое главное, что нужно человеку, чтобы жить, бороться и побеждать.
Перевод М. Михалевой
ХАРИЙ ГАЛИНЬ
ЛАДЕЙНАЯ КУКЛА
![Ладейная кукла (сборник) i_003.png](https://litlife.club/books/257026/read/images/i_003.png)
Первые лучи восходящего солнца пробились сквозь крону единственной над Кудесным ключом чахлой липы, чахлой, надо думать, оттого, что с полуденной стороны когда-то задел ее шальной снаряд или осколок, и хоть рана зажила, ствол стал трухляветь, дуплиться. А единственной оттого, что над Кудесным ключом искони росла одна липа, да и та, не дотянувшись до вершин стройных сосен, обычно увядала, пустив от корня молодой побег. Стойкий корень, стойкое дерево, стойкий ключ, тоже единственный на всю округу. С виду вроде бы такая же дюна, как все прочие, окаймлявшие старый берег. Теперь-то море от них отступило километров на пять, осталась полоска воды, узкая бухточка, а вдоль нее растянулись рыбацкие лачуги, сараи для сетей, и вблизи поселка лишь этот родник, в знойный день от студеной воды его зубы ломит, а ударят морозы, ключ и тогда не замерзнет. Дюны, полукружьем обступившие поселок, — сосновые пустоши. Даже очень старые рыбаки не знали, что у подножья тех песчаных холмов плескалось некогда древнее море, знал о том лишь учитель да те, кто на уроках в свое время внимательно слушали его рассказы. Вода Кудесного ключа была вкуснее, чем в колодцах, от той воды илом и железом попахивает, а ключевая свежа и прозрачна. С пригорка сбегал ручеек и терялся в поросшей осокой низине, по весне и осени затопляемой бушующим морем. На пути своем ручей подтачивал бок большого серого валуна, замшелого и плоского, как столешница, и такого просторного, что на нем преспокойно можно было бы улечься вдвоем, за неимением подушки положив головы на обветренные корневища сосны.
И лучи восходящего солнца, пробившись сквозь крону единственной чахлой липы у Кудесного ключа, в самом деле осветили на замшелом камне двух спящих, прикрывшихся поношенным старым плащом.
Первым поднял голову мужчина, точнее, парень того возраста, когда начинает пробиваться первый пушок. Приподнявшись на локте, залюбовался волосами девушки, в лучах солнца просиявших золотом. Заметив, что губы девушки складываются не то в улыбку, не то в слово, он своими обветренными, припухшими губами коснулся ее губ. Руки девушки обвили его шею, и парень ощутил на устах крепкий поцелуй.
— Ула, знаешь, кого ты напомнила мне в рассветных лучах?
— Кого, Виз? — Девушка сладко, словно кошка, потянулась.
— Ладейную куклу. Ну, в общем ту штуковину, которую старики режут из сосновой коры, чтобы привязать к фальшкилю. Раньше, когда лодки делались в поселке, их на самом брусе фальшкиля вырезали, а теперь льняной бечевкой привязывают, — как же выйти в море без заступницы и хранительницы.
— Ну тебя, Виз! Чего не взбредет в голову! Никакая я не кукла, а женщина.
— А я не говорю, что кукла! Но когда лучи солнца коснулись твоего лба, волос, то… — И парень умолк, должно быть, не найдя слов, чтобы передать пережитое им чувство, пока он любовался девушкой.
Помолчав, она заговорила совсем о другом:
— Виз, а кто стрелял ночью? Я сразу проснулась, стало страшно, но ты так сладко спал, прижалась к тебе и опять задремала.
— К выстрелам я привык, они мне сон не тревожат. В последнее время, правда, стрелять стали реже. Настрелялись, пора угомониться.
— Теперь угомонятся. Ладно, Виз, пошли. Мне скоро сети выбирать или треску шкерить. Еще не знаю, сети ставили или длинники.
— Если отец или брат не поправятся, сам в море пойду. Ведь у твоего бати в лодке место найдется?
— Я спрошу…
И Ула с Визом ушли от Кудесного ключа, сначала напившись его бодрящей воды, потом, ниже по течению, сполоснув лица, ушли, накрывшись одним плащом, туда, где виднелись дома и сараи рыбацкого поселка, ушли, чтобы стать там Дартой и Волдисом, поскольку звали их Дартулой и Висвалдисом, хотя полным именем их никто пока не величал.
На окраине поселка они остановились.
— Волдис, чего это вокруг твоего дома народ собрался? — первой спросила Ула, превратившаяся в Дарту. Был у них уговор Улой и Визом называть друг друга лишь наедине.
— Не знаю, Дартыня. — И Волдис рванулся вперед, будто готовясь к прыжку. Его плащ повис на плечах Дарты.
— Виз… — Дарта, она же Ула, позвала так тихо, что казалось, утренний ветерок погасит ее голос, а произнесенное имя, не дойдя до слуха того, кому адресовалось, падет к ее ногам, расколовшись на тысячу сверкающих осколков. Однако Виз, он же Волдис, он же Висвалдис, встрепенулся: впервые девушка вблизи поселка назвала его именем, произносимым лишь у Кудесного ключа.
— В чем дело, Ула? — Парень подождал, пока она подойдет ближе.
— Мне страшно. Не оставляй меня! Возьми спой плащ, пойдем вместе.
Висвалдис смутился. Обычно сама Дартула, еще не выйдя из леса, вырывалась из его прощальных объятий и убегала, словно белка. Не велика беда, если кто-то и увидит их вместе! Старухи давно уж судачат… Дескать, Волдис из семьи голодранцев Бамболов с богачом Фишером вздумал породниться. И вот теперь она сама… Как хотелось Висвалдису, чтобы вокруг его дома сейчас не толпился народ. Весь поселок, похоже, сошелся туда. Парень забрал у Дартулы плащ, надел его, взял девушку под руку и, не взглянув на нее, — глаза прикованы к дому, — проговорил:
— Пошли!
И зашагали рука об руку к поселку.
И Фишер Иоганн, самого бывшего пастора племянник, слышал в ночи выстрелы, — он как раз вышел в море выбрать два тресковых длинника. Услыхав выстрелы, почему-то вспомнил о младшем сыне, которого давно считал погибшим, как и двух других своих сыновей, утонувших в море. Но Роланд не в пучине морской погиб, не то можно было бы его помянуть с печальным вздохом. Роланда забрали германские господа уже под конец своего правления, и целых шесть лет не было о нем ни слуху ни духу.
Но вот однажды темной ночью… Раз-другой тявкнула собака — и смолкла, потом заскулила тихонько. Ветер простонал или голос послышался? Иоганн натянул штаны и босиком подкрался к двери, заложенной крепким засовом. Такие нынче времена, народ сумасбродит, будто белены объелся. Слава богу, теперь уж поменьше, дух можно перевести, ночами спать спокойно.
У двери он тихо окликнул: «Султан!» — и пес отозвался, заскулил. Затем раздались три негромких стука и хриплый голос: «Отец, открой!»
Более растерявшись, чем обрадовавшись, Иоганн откинул засов, и в дом ввалился человек, из-под плаща блеснув вороненой сталью. Как раз в тот момент хмурое небо слегка расчистилось, и в окно луч уронила одинокая звезда.
— Роланд, ты? Наконец-то! Пойду мать разбужу. — И он уж было потянулся к гвоздю за керосиновой лампой.
Сын властной рукой остановил его.
— Не надо ни света, ни матери! Женщины не умеют держать язык за зубами. Накорми нас и переправь в Швецию!
Иоганн смешался.
— Кого это — вас?
— Приятели в леске дожидаются. В одной лодке все уместимся, медлить нельзя. Легавые идут по пятам. Не стало житья в лесу.
— Значит, скоро сюда пожалуют. Нюх у собак хороший…
— Тебе бояться нечего, отец. Не такие мы дураки, чтоб своих подводить. Двуногие красные псы за нами идут по следу.
— А вы бы сами явились с повинной. Вон у нас в поселке… Тот же Бамболов Янис…