Они обмениваются долгим рукопожатием и многозначительными взорами. Сергей подносит ее руку к губам. Она наклоняется через голову мужа к Сергею и целует его в лоб.
Горст и Сергей в фойе большого тира. Оба в светлых спортивных костюмах, в кепи, клетчатых пиджаках, коротких брюках с напуском (как для гольфа), толстых чулках и коричневых ботинках.
Сергей:
— Я любовался вашей техникой, герр Горст. Я правильно назвал вашу фамилию?
— Да, меня зовут Конрадом Горстом. Своей стрельбой я доволен.
— Вы — гордость Союза и всех берлинцев. С пистолетом или ружьем в руках вы выглядели великолепно, как истинный ариец!
— Господин граф, немцы бывают разные! Я — саксонец и очень люблю Гёте. Полагаю, майн герр, что и с его книгой я выгляжу вполне достойно.
— Я в этом уверен, герр Горст. Позвольте мне высказать мою заветную мечту: я хотел бы просить вас дать мне десять уроков стрельбы.
— Гм… Я — не профессиональный учитель, но… если господин граф этого желает.
— Герр Горст, я вам объясню, в чем дело: вы видели высокого господина, который стрелял рядом с вами?
— Конечно.
— Помните, как он горбился? Как вытягивал шею? Он стрелял хорошо, но осанка у него была никуда негодная. Вы стояли как боец, как статуя. Мое положение меня обязывает заботиться о том, чтобы я никогда не был смешным! А о вознаграждении мы договоримся.
— Я польщен, господин граф, но за такую небольшую помощь не возьму денег!
— Ах, если бы вы, как я, собирали марки! Тогда…
— Господин граф, я увлекаюсь этим! Собирание марок — моя страсть!
Оба со смехом трясут друг другу руки.
— Какие марки вы собираете, герр Горст?
— Только наши, немецкие. А вы, господин граф?
— Только венгерские, но я чувствую, что смогу быть вам полезным: в Лондоне у меня живет приятель, некий Алексис фон Путилов. Через него я получу для вас ценные немецкие марки прошлого столетия.
— Очень, очень благодарен! Все марки двадцатого столетия у меня есть, но старинные выпуски — это мое несчастье: они редки и очень дороги.
— Кое-что у вас будет, герр Горст: услуга за услугу! Они еще раз обмениваются рукопожатием.
— Простите, господин граф, вы упомянули фамилию вашего друга. Господин фон Путилов не из семьи ли бывших владельцев металлургического завода в Петербурге, ныне Ленинграде? Этот завод теперь носит имя Кирова.
— Да, его отец — бывший совладелец этого завода, то есть основной держатель акций. Герр Алексис фон Путилов — Русский, их семья разорена и эмигрировала. Он учился в Праге и Вене. Но его отец, конечно, живо интересуется своим бывшим заводом. А где вы слышали эту фамилию?
— Я работаю в области экономических исследований, господин граф!
— Ах, так. Однако вернемся к более интересным темам — маркам и стрельбе. Я прошу, герр Горст…
Зеленые кусты. Вдали видны гладь озера и десятки яхт, похожих на чайки. На скамейке сидят Сергей, Ганс и Альдона.
Сергей:
— Ганс, срочно поезжай в Гамбург и купи штук десять немецких марок выпуска, скажем, пятидесятых-семидесятых годов. Самые редкие и дорогие. Не скупись. Если продавец потребует адрес, дай липовый, скажи, что ты турист и в Гамбурге проездом. Понял? Что у тебя, Альдона?
— Ничего нового. Не могу незаметно подстеречь уборщицу, народу на лестнице мало, я боюсь обратить на себя внимание.
— Правильно. Спешить нам некуда. Как ни колдуй, а растение растет по своим собственным законам. Через внутреннюю логику вещей не перепрыгнешь.
— Иштван доволен?
— Еще бы. Мы начинаем готовить смену первоисточнику.
— Сергей, ты — нахал: еще с Цербером у тебя ничего нет, а ты называешь ее первоисточником и уже готовишь ей смену!
— Логика и нахальство — понятия совместимые. В нашем деле, Альдонка, нужно хоть и медленно, но спешить!
Кафе. Играет музыка. Солидная публика, Сергей и Горст за столиком пьют кофе. Горст необычайно доволен и с волнением рассматривает небольшой альбом, где на сером паспорту наклеен десяток старинных марок.
Горст:
— Господин граф, ваше вознаграждение не соответствует моей услуге! Я не знаю, смею ли я принять его…
— Смеете, герр Горст: моя невеста пожелала, чтобы я научился стрелять, и ради нее я хочу стрелять хорошо и красиво.
— Если здесь замешана ваша невеста, то я сдаюсь, но с условием: позвольте мне дать вам еще четыре десятка уроков?
Они смеются. Сергей:
— По рукам, дорогой герр Горст!
Позднее лето. На берегу большого горного озера в укромном месте сидят Иштван, Сергей и одетый художником Вилем: у него отросли борода и грива волос, ярко-желтый шарф небрежно наброшен вокруг шеи, в зубах трубка с длинным мундштуком. К ветвям куста прислонены мольберт и этюдник. Вилем:
— Этот отель — место, где постоянно останавливается в Женеве немецкая делегация при Лиге Наций. Так сказать, ее штаб-квартира. Делая зарисовки с известных политических деятелей там, в Интернациональном баре, я заметил, что Рой особенно дружен с одним молодым чиновником. Потом через бармена Эмиля незаметно узнал его имя и фамилию: Фридрих Айхеншток. Через фрейлейн Эльзу, дочь полковника Тона, живущего в Женеве под видом журналиста, познакомился с Айхенштоком. Он подчинен Рою, шифровальщик. Пустой малый. Дуб. Самолюбивый, постоянно нуждается в деньгах. Я уже занял ему сто марок.
Иштван:
— За вашей дружбой не наблюдают? Что говорит полковник?
— Он до смерти рад, что я ухаживаю за его дочерью. Я делаю туманные намеки насчет будущей жизни фрейлейн Эльзы в Амстердаме. Ее мама уже стала ко мне значительно внимательнее! Думаю, со стороны папы, этого старого контрразведчика, пока опасности нет.
— Будьте осторожны, Вилем. Побольше осмотрительности, мой друг! Не спешите. Разведка — враг спешки: наши ошибки нельзя исправить. Поэтому «тише едешь — дальше будешь», как говорят русские.
— Все учту, товарищ Иштван.
— Сергей, как обошлось дело с заменой товарища Виле-ма на Курта?
— Гладко. Раз липа надежная, то все остальное всегда проходит незаметно. Курта уже видела наша Цербер и нисколько им не заинтересовалась. Раз, шутя, бросила: «Жаль, что парень — немец из Судет, из него вышел бы хороший эсэсовец!».
Иштван:
— А судетских немцев разве не берут в эсэсовцы?
— Берут, и Курт в свое время пригодится. Когда я добьюсь своего с Цербером и исчезну со сцены, тогда…
— Я заменю тебя, Сергей!
— Как управляющий моими имениями в Венгрии и Чехословакии, но незаметным связистом может стать водитель машины гауптшарфюрера молодой эсэсовец Курт! Не так ли, товарищ начальник?
Гостиная Дорис. У двери прощаются Сергей и Дорис. Видна розовая половина ее лица.
— Еще последний поцелуй, милый!
Сергей торжественно:
— Да, Дорис, последний. Прощальный.
Дорис отступает на шаг. Поворот лица. Видна черная половина. Подозрительное и настороженное:
— Прощальный? Ты уезжаешь в Америку? Что же ты молчал?
Сергей гордо выпрямляется:
— Ты сделала свое дело, Дорис. Я понял свое ничтожество и хочу искупить потерянное в поцелуях время. Еду в Венгрию, там поступаю в ударный отряд организации «Скрещенные стрелы». Буду гауптшарфюрером, как ты, моя водительница и идеал. Ты победила. Я приберег это известие как подарок и кладу его к твоим ногам. Прощай.
Он по-военному вытягивается и щелкает каблуками.
Дорис вне себя от удивления. Она рычит:
— Подарок… Какой подарок? К ногам… Ничего не понимаю!
И внезапно порывисто бросается ему на шею.
— Ты никуда не уедешь: ты — моя первая и последняя радость, ты мой, только мой! Какая нелепость… Какие «Стрелы»… К черту, слышишь, все ваши венгерские стрелы к черту!! Все стрелы мира! Я нашла тебя в темной ложе ночного кабака не для того, чтобы отдать каким-то стрелам. Ты — мой! Я тебя не отдам никому — ни венгерским стрелам, ни немецким свастикам, ни американским звездам: ты — мое счастье, моя жизнь, моя стрела, моя свастика и звезда!