— Они были из настоящего золота? — спросил Юра.
— Из настоящего,— важно ответил Тарабам.— Эти контакты были вечными! Они не ржавели, не стирались, не окислялись! Они держали связь, несмотря ни на что! Несмотря даже на то, что самой машины, которой они верно служили, давно уже не было. Когда с планеты УЛИ вызывали несуществующий вертолёт, золотые контакты отвечали: «Есть контакт!» — и начинали принимать и передавать информацию... Одинокие, летели они по начертанной им орбите и принимали-принимали-принимали, и передавали-передавали-передавали, и опять принимали-принимали-принимали... А теперь скажите мне: о чём эта сказка?
— О золотых контактах! — сказала Катя.
— Как они всё принимали и передавали! — сказал Юра.
— Это внешняя форма сказки,— важно сказал Тарабам.— То, что лежит на поверхности. Внутренний смысл куда глубже! Понимаете?
— Нет,— сказал Юра.
— Эта сказка повествует о чувстве ответственности! — торжествующе произнёс Тарабам.— И о верности долгу! О золотых контактах, в общем...
— Я же и говорю! — сказала Катя.
ПАПИНА ВЫСТАВКА
![Заблудившийся робот _51.jpg](https://litlife.club/books/254938/read/images/_51.jpg)
К этим космическим треволнениям в квартире-108 добавилось ещё нечто, о чём я не успел вам раньше сказать: приближалась папина выставка. Он получил, наконец, разрешение на её устройство. Выставка должна была открыться в воскресенье, пятого июня, а в следующее воскресенье — двенадцатого июня — намечался отлёт Тарабама... Сами понимаете, какие насыщенные переживаниями дни наступили в квартире-108.
С некоторых пор папа перебирал все свои картины: то вытаскивал их на свет, то опять запихивал в кладовку, делал на них последние, завершающие мазки, протирал лаком. В общем, хлопотал, волновался, готовился. И все мы волновались. Мы тоже внутренне готовились к выставке, хотя нам было намного легче, чем папе.
Но волновались мы от этого ничуть не меньше.
Особенно переживал Тарабам — ведь к созданию последних папиных картин он был непосредственно причастен. Я уж не говорю о предстоящем отлёте в космос: с одной стороны, Тарабам этому радовался, с другой стороны, он уже так ко всем нам привык, что уезжать ему не очень-то и хотелось... И оставаться не хотелось, и уезжать не хотелось... вернее, хотелось и того и этого. А тут ещё выставка!
Наконец наступила суббота, четвёртое июня — тяжёлый день перед выставкой. Я начну рассказывать именно с этого дня.
В ту субботу, накануне открытия выставки, я приехал в квартиру-108 чуть ли не на рассвете. Нужно было отвезти картины в художественный салон и там их развесить. Я помог папе нанять грузовик.
Пана ехал в кабине, а я наверху, в кузове, с картинами. Я следил, чтобы ветер не сорвал с них брезентовое покрывало. Ведь, кроме дождя, в то утро ещё и ветер разгулялся. Казалось, что погода окончательно испортилась. Это нас огорчало: мы боялись, что в плохую погоду будет мало публики, да и освещение в выставочных залах тоже зависит от погоды: если будет сумрачно, то придётся зажигать искусственный свет, а при искусственном свете картины смотрятся намного хуже.
Когда мы приехали в салон, нас уже там ждали: главный распорядитель выставок — толстый важный человек в сером костюме и пятеро рабочих по развеске в синих комбинезонах. С их помощью мы выгрузили картины и внесли их в здание.
Папе отвели четыре больших зала, они тянулись один за другим по полуокружности огромного строения.
Сначала мы прошлись но пустым гулким залам вместе с распорядителем и рабочими, чтобы прикинуть, где что развесить. У папы, правда, был уже составлен подробный план выставки. Всё у него было тонко продумано!
Иногда, правда, надо было по ходу дела обдумывать, какую картину рядом с какой вешать, потому что хоть у папы и был подробный план — но то на бумаге. А когда картины уже висят, то они вместе смотрятся иногда совсем неожиданно. Часто приходилось менять картины местами, чтобы добиться большей гармонии в цвете. Так что хлопот нам всё-таки хватало.
Кончили мы не скоро — за окнами совсем стемнело, и пришлось зажечь свет.
В этот вечер я остался ночевать в квартире-108, чтобы завтра сразу же ехать с папой па выставку. Мама, Катя, Юра и Тарабам встретили нас возбуждённые и закидали вопросами. Мы сказали, что всё в порядке.
Наскоро поужинав, мы легли спать.
Па другой день — в воскресенье, пятого июня — будильник разбудил нас в восемь утра. И какова же была наша радость, когда мы увидели за окном яркое солнце. Мама и Тарабам принялись готовить на кухне завтрак.
— Подумать только! — весело говорила мама.— Дождь улетучился, и опять солнышко. Это хорошее предзнаменование.
— Тьфу-тьфу! — сказал папа.— Не сглазить бы.
Мы с ним приняли для успокоения ванну, побрились и надели парадные костюмы. Через час все уселись в папиной комнате завтракать. Мама, Катя и Юра были тоже во всём парадном.
— Какие вы все красивые! — с завистью сказал Тарабам, подавая нам омлет, он здорово научился его готовить. — Жаль, что мне не надо одеваться.
— Ты и так красив, безо всяких костюмов,— сказал папа.— Хотел бы я быть на твоём месте: жизнь была бы намного проще.
— Так я остаюсь дома? — спросил Тарабам: в голосе его прозвучало сожаление.
Кате стало жаль Тарабама, что он остаётся.
— А вдруг позвонит КАР-ЦОВ... Сейчас нельзя оставлять квартиру пустой,— сказал папа.
— Я думаю, ты прав,— кивнул Тарабам.— Я должен остаться. Но мысленно я буду с вами там — на выставке... и буду готовить вам дома торжественную встречу. А уж вы не подкачайте!
— Постараемся,— сказал папа.— Я о тебе речь скажу.
— А вот это уж совсем лишнее,— смущённо махнул рукой Тарабам.
— Нет, не лишнее, не лишнее! — закричали Катя и Юра.
Перед самым отъездом пришёл Старик-Ключевик: весь сияющий, одет, как всегда, с иголочки, и ключ на его груди горел, как червонное золото, — мне кажется, он специально почистил его зубным порошком.
Мы присели на минуту перед дорогой, а потом отправились на выставку в двух такси: в одном поехали мама с детьми, в другом — Старик-Ключевик, папа и я...
Небо над Москвой было синим и чистым — ни одного облачка, промытый дождём асфальт — ещё мокрый от ночного ливня — сиял, как мне показалось, отражениями космических лучей. По улицам спешили куда-то по-летнему нарядные люди, и настроение у нас становилось всё более приподнятым.
«А что, если они все спешат на нашу выставку!» — подумал я. И как в воду глядел!
Потому что когда мы подъехали к выставочному залу, то увидели длинную очередь, конец которой заворачивал за угол длинного здания. Перед входом все толпились, стремясь поскорее попасть внутрь. Уже начали пускать. Мы с трудом протиснулись сквозь толпу. За дверями нас ждал распорядитель: вид у него был несколько растерянный.
— Опаздываете, опаздываете,— проворчал он,— сейчас начинаем. Вот отсюда вы скажете несколько слов,— шепнул распорядитель, поднявшись на возвышение и подойдя к микрофону.— Звукоаппаратура у нас прекрасная. Говорите, не повышая голоса, а то боксы будут звенеть... но долго говорить не надо. Я думаю, минут пятнадцать вам хватит?
— Вполне,— согласился папа.
Я видел, что он нервничает.
А народ всё прибывал! Фойе быстро наполнялось многоголовыми волнами, гул голосов усиливался. Вскоре огромное фойе оказалось набитым битком.
— Начинаем! — сказал распорядитель и первый шагнул на возвышение.
— Держись, старик! — шепнул я папе.— И ни пуха тебе, ни пера.
— К чёрту! — ответил он глухим голосом и тоже поднялся на эстраду.
Он остановился перед микрофоном и поднял руку. Воцарилась тишина. Внизу, перед самым микрофоном, стояли мама, Катя, Юра, Старик-Ключевик и я. Тесная толпа горячо дышала нам и затылки. Становилось душно.
«Вентиляторы у них, что ли, не работают?» — подумал я.
Папа кашлянул.