Сраженный подобными доводами человечишка говорит: «Хоть день — да мой». Для него нет наслаждения выше сытости, похоти, пьяного угара и комфорта. Вот она, философия червяка! Трудно представить, к какому убожеству мысли пришли бы люди, в какой первобытной дикости пребывали бы они, восторжествуй теория червяка.
«Нет,— сказал труженик.— Пусть сквозь пытки и муки лежит мой путь к свободе, но я пройду через все страдания во имя великой цели, так как мне — человеку — надлежит преобразить мир, наполнить жизнь вечной радостью созидания».
Помните, что сказал Горький в своем произведении «Человек»:
«И призван я, чтоб осветить весь мир, расплавить тьму его загадок тайных, найти гармонию между собой и миром, в себе самом гармонию создать и, озарив весь мрачный хаос жизни на этой исстрадавшейся земле, покрытой, как накожною болезнью, корой несчастий, скорби, горя, злобы,— всю злую грязь с нее смести в могилу прошлого!»
Игорь Студенов говорит тихо, но слова звучат проникновенно, они будоражат душу. Санька тоже — весь внимание; уж если он грызет ногти, значит, речь захватила его.
— Настоящий человек живет всегда рядом с людьми и для них, он творит вместе с ними и для них, иг труд делает его бессмертным. Есть люди, которые никогда не умирают. Разве умер наш Ленин? Вот уже три года, как его не стало, а он рядом с нами, в наших делах и в наших сердцах, во всей титанической работе партии и пролетариата, он устремлен в будущее вместе с нами. Он никогда не жил для себя, он думал только о нашем счастье, о грядущих поколениях, о том, чтобы преобразить мир. Вот в чем залог бессмертия.
Настоящий человек не может жить спокойно, примирившись со всем окружающим, он всматривается в будущее, какой бы высоты ни достиг. Его жизнь — это постоянная борьба, а не прозябание. Иной ходит по земле, а кажется нам живым мертвецом. И требовать от него созидания, труда так же смешно, как, скажем, привлечь к ответственности муху.
В зале раздался дружный смех.
— У нас еще немало таких молодых людей. Дети укрепивших свои позиции торгашей шикарно одеваются, ежедневно развлекаются, устраивают оргии, сорят деньгами, нажитыми за счет трудовых масс. Им нужен миг наслаждений, они считают себя рожденными для удовольствий, их не волнует судьба грядущих поколений. А кое-кто из нашей пролетарской среды начинает завидовать им.
Мне показалось, будто Игорь Студенов здесь имеет в виду меня. Он даже глядит в мою сторону.
В Санькпном взгляде читаю: «Вот тебе и Игорь Студенов. Все насквозь видит».
Я чувствовал себя пригвожденным к столбу. Хорошо, что Зина увела Степана за кулисы. Уж он бы отыгрался на мне. В дни плавания на бриге «Спартак» да и на бирже труда я часто посмеивался над ним и его мечтами о будущем. Преобразование жизни — любимая тема Степана. Он ведь неисправимый фантазер.
— Я знаю одного паренька,— продолжает Студенов, — он рядом со мной живет, толковый и честный хлопец, из трудовой семьи, но нет у него цели в жизни, не видит он будущего, потому и ни во что не верит, все новое встречает с насмешкой, с сомнением, как Фома неверующий.
Люди, ограниченные собственным мещанским мирком, всегда встречают в штыки все новое. Когда Пифагор доказал свою знаменитую теорему, он принес в жертву Юпитеру сто быков, вот почему все скоты дрожат при открытии истины.
Санька даже достал огрызок карандаша и на клочке бумаги записал насчет Пифагора и ста быков.
Игорь полностью овладел вниманием слушателей. Он говорил о живучести мещанских настроений, об отходе от общественного во имя личных интересов, мелких удобств и мимолетных наслаждений.
— Мы не отдадим на алтарь мещанства нашу великую идею. Мелок и ничтожен тот, кто меняет вечность на мгновение, великую борьбу на прожигание жизни.
Что подразумевает Игорь под прожиганием жизни? Очевидно, памятную ночь в ресторане Фирселя, бесстыдную Княжну, вой саксофона, чарльстон и «семь-сорок».
Все знает, вы подумайте! Я оглянулся. Казалось, взгляды всех окружающих устремлены на меня!
Для чего я живу? Ведь Санькин пес Трезор тоже живет. Что увлекает вас, Владимир Радецкий, к чему стремитесь? Стоите на стреме, пляшете под дудку Седого Матроса?
Санька сидит мрачный и сосредоточенный, узкие губы плотно сжаты, в эту минуту он кажется злым.
Игорь говорит о наших трудностях и о наших стремлениях.
— Последнее десятилетие обогатило человека. Он захотел все знать, перед ним открылись возможности читать, смело идти вперед.
Студенов старше меня всего на два-три года. Когда же он успел так глубоко разобраться в жизни? В какой школе он научился всему этому? Я отлично знаю его семью— важного и гордого старика-токаря Студенова с пышными пшеничными усами и целый взвод его сыновей-металлистов.
— Нужна закалка для преодоления этих трудностей, — продолжает Игорь.— Ее не хватает некоторым молодым товарищам. Они пасуют перед трудностями, подпадают под влияние враждебных элементов, их подхватывают волны мелкобуржуазной стихии, и они сворачивают на путь разврата или мещанского благополучия.
— Вот печатает, настоящая типографская машина, — сказал мне на ухо Саня.
Как много общего между Игорем и Степаном! Их объединяет горячая вера в высокую и благородную цель.
Последняя фраза Игоря вызывает рукоплескания.
— Мы построим социализм, несмотря на то, что фабричный гудок тонет в безбрежных просторах российских полей и автомобиль теряется среди массы крестьянских телег!
Неведомая сила подняла меня на ноги, я аплодировал вместе со всеми, полный благодарности Студенову. Мне хочется пожать ему руку. Не потому, что Степкины рассказы о будущем оказались не его личной фантазией, а великой целью всех настоящих людей. Нет, я благодарен Студенову за другое. Он дал мне понять, что я здесь не случайный гость, не делегат черноярской шпаны, ведь и мой голос звенит сейчас в могучем и гордом хоре:
Наш паровоз, вперед лети,
В Коммуне — остановка.
Иного нет у нас пути,
В руках у нас винтовка.
СТЕПКИН ДЕБЮТ
Зина стояла на фоне синего занавеса, изображавшего штормовое море, и пыталась угомонить зал.
— Ребята, мы начинаем концерт выступлением «Синей блузы» клуба металлистов, после чего участники сегодняшней встречи молодежи покажут нам свое искусство.
Санька гудит над ухом по поводу «Синей блузы» со своей артистической точки зрения, но я с ним не согласен. В антракте наш спор едва не перерастает в драку. Вовремя подошел Игорь Студенов.
— Не ожидал встретить здесь черноярских форвардов, — сказал он, пожимая нам руки.
Не хочется говорить, кто привел нас на вечер. Скажет: «Втроем побежали за девчонкой». Но Санька вдруг сообщает:
— Зина дала нам билеты.
— Какая Зина?
— Зина Шестакович.
— Вот кто,— рассмеялся Студенов.— Ну, Зина, если захочет, приведет на собрание даже отца Сергия из Троицкой церкви.
Оскорбительное сравнение! Ставить нас на одну доску с попами, когда религия — опиум для народа, не очень умно. Студенов хлопнул меня по плечу:
— Ну, не сердись, я ведь шучу. Ребята вы смекалистые, толк из вас будет.
Звонок зовет в зал. Игорь идет с нами и садится на Степкино место.
— Где ваш третий дружок?
— Смылся с Зиной на сцену.
— Он поет,— объясняет Саня.
— Я и забыл о вашем Шаляпине. Его с удовольствием послушают.— И незаметно Игорь переводит разговор на футбол.
— Напрасно вы не ходите на тренировки. Дзюба с вами ведь обо всем условился, а вы точно в воду канули.
— Должно быть, из черноярской команды нам никуда не уйти.
— Ну и чудаки! Уличная команда уже не для вас. Разве не интересно выступать за свой город в Ленинграде, Москве, Харькове, Одессе, учиться у таких футболистов, как Подвойский, Дзюба, Фоминых? А в черноярской команде, кроме драк, пожалуй, ничто вас не ждет.
— Правильно, но и меченым ходить тоже нет охоты.
— Меченым? — не понял он.
Санька разъяснил ему, что это значит.
— Но за что? За что вас станут так казнить?