— В Париже, например, выходит очень хорошая газета «Цзюго шибао»[115]. Она печатает много полезного. Ты не читала ее?
— Читала. Но всего лишь несколько номеров. Цзян, расскажи мне о последних новостях.
Цзян Хуа задумался.
— В результате японской агрессии и гоминдановского предательства в Китае складывается очень сложная обстановка. В мае 1935 года японская Квантунская армия выдвинула перед командующим Бэйпинским военным советом Хэ Ин-цинем наглые требования. Для этого японцы нашли новый предлог: якобы китайские власти помогли Добровольческой партизанской армии Северо-Востока «вторгнуться» в демилитаризованные районы, что является нарушением «соглашения в Тангу». Правительство покорно согласилось удовлетворить все выдвинутые требования и подписало новое соглашение, по которому отдало японцам весь Северный Китай. Японцы потребовали вывода китайских войск из провинции Хэбэй. Правительственные войска тут же получили приказ направиться на юг для того, чтобы блокировать Красную Армию, двигающуюся на север для отпора интервентам. Японцы потребовали выделить Тяньцзинь из состава провинции Хэбэй, и провинциальное китайское правительство тут же переехало в Баодин. Японцам, естественно, хотелось запретить печатные издания, выступающие за отпор Японии и за спасение родины, и многие прогрессивные газеты и журналы прекратили свое существование. В журнале «Синьшэн», например, была опубликована статья «Пустослов-император». Японцы объявили это покушением на «величие» японского императора, и главный редактор журнала тотчас угодил в тюрьму. По требованию японцев в Китае было введено воспитание в духе покорности и смирения, и Чан Кай-ши занялся сожжением книг и искоренением «вольнодумства». Последовала новая волна массовых арестов и казней патриотически настроенной молодежи, профессоров, работников печати. Дело дошло до того, что в соглашении предусматривался немедленный роспуск гоминдановских партийных организаций: Бэйпинского горкома и Хэбэйского провинциального комитета. И теперь эти организации угодливо переводятся на ют. Прослывший «смелым» на казни коммунистов Цзян Сяо-сянь, оказавшись лицом к лицу с интервентами, первым постыдно обежал. Гоминдановская политика отказа от сопротивления сыграла на руку таким предателям, как Хуан Фу, Ян Юн-тай, Ван Цзи-тан и Чжан Цюнь, которые во весь голос начали распинаться о каком-то китайско-японском «сближении», «сотрудничестве», «экономическом процветании», создании «Великой Азии» и тому подобном. Теперь, когда захвачен Северо-Восток, Северный Китай находится под непосредственной угрозой. Терпению народа пришел конец. По всей стране звучит призыв к вооруженной борьбе с агрессорами. Красная Армия перебазируется на север, чтобы дать отпор японским захватчикам. Ее ведет товарищ Мао Цзэ-дун. Она уже несколько месяцев совершает свой Великий поход[116], прошла через провинции Цзянси, Хунань, Гуйчжоу, Гуанси и сейчас вступила в Сычуань. Многочисленные гоминдановские армии преследуют ее, пытаясь окружить и уничтожить, однако из этой затеи ничего не получается. В провинции Гуйчжоу Красная Армия создала свой опорный пункт в городе Цзуньи, а когда разгромила сычуаньскую группу гоминдановских войск под Сунканем[117], то чунцинские богачи поспешили перевести свои деньги в Шанхай. Революционная ситуация нарастает…
— Цзян, так, значит, наша Красная Армия скоро будет на севере? — обрадовалась Линь Дао-цзин. — Я думаю, что она долго не заставит себя ждать. Белые районы будут освобождены, и над страной взовьется знамя с серпом и молотом. Правда?
Цзян Хуа улыбнулся, но продолжал серьезным тоном:
— События развиваются быстро. В окончательной победе, безусловно, нет никакого сомнения. Однако весь вопрос во времени, условиях и правильном руководстве со стороны партии. Сталин говорит, что у китайской революции много могущественных врагов как внутренних, так и внешних. Поэтому думать, что победа будет легкой и быстрой, — это, Дао-цзин, романтические мечты.
— Ты прав, — ответила она. — Я знаю, что мы взялись за нелегкое дело и путь к победе будет извилистым и сложным. Но мне иногда хочется помечтать о том дне, когда мы своими глазами увидим нашу победу. — Дао-цзин задумалась. — Я тебе еще не сказала, что в тюрьме встретилась с товарищем Линь Хун. Она просила меня передать партии ее последние слова…
Цзян Хуа был глубоко взволнован рассказом Дао-цзин. Он долго, задумавшись, глядел на мерцавшие за окном звезды и, наконец, произнес:
— Дао-цзин, у тебя есть очень хорошая черта. Ты можешь любого тронуть своей горячей верой… И я вижу, что на тебя произвела неизгладимое впечатление встреча с Линь Хун. Мне даже совестно, что я не смогу подать тебе такой пример мужества и стойкости, как она.
— Нет! — торопливо возразила Дао-цзин. — Ты для меня наставник, старший товарищ. Я так благодарна тебе, что ты помогаешь мне разобраться во многом!.. Ты — человек дела, в этом даже Лу Цзя-чуань уступает тебе… — При упоминании о Лу Цзя-чуане она невольно вновь покраснела.
Цзян Хуа не заметил ее минутного замешательства или не обратил на него внимания. Не возвращаясь более к этой теме, он стал рассказывать Дао-цзин, о чем должен помнить молодой член партии.
— Дао-цзин, мы решили дать тебе постоянное задание. Согласна ли ты?
Дао-цзин не ожидала подобного вопроса:
— А что я должна делать?
— Будешь вместе с Сестрой Лю распространять материалы, обеспечивать связь, — просто ответил Цзян Хуа.
— Хорошо. Когда приступать к работе?
— Завтра. Но ты должна быть готова к тому, что это исключительно трудная и кропотливая работа. — Цзян Хуа задумался. — И, кроме того, тебе нужно будет переменить имя и фамилию: в Бэйпинской тюрьме на тебя уже заведено дело.
— У меня такое неудачное имя! Ты для меня как отец — дай мне новое имя.
Всегда невозмутимый Цзян Хуа на этот раз покраснел. Он не знал даже, как реагировать на это предложение[118]. Почему она называет его своим наставником, старшим товарищем, отцом?
Цзян Хуа не стал больше говорить о новом имени для Дао-цзин, а вместо этого спросил ее о подробностях встречи с Дай Юем в Динсяне. Дао-цзин рассказала. Тогда Цзян Хуа попросил написать все о ее знакомстве с Дай Юем на бумаге и передать ему в ближайшие дни.
Луна уже переместилась на запад. Цзян Хуа проводил Дао-цзин до ворот и на пороге, неожиданно обернувшись к ней, так крепко пожал ей руку, что Дао-цзин удивилась.
Никогда еще Цзян Хуа не казался ей таким взволнованным, если не считать того дня, когда ее приняли в партию.
— Иди отдыхай… — сказал он на прощанье. На его лице, слабо освещенном луной, проглядывавшей сквозь ветви ивы, Дао-цзин заметила какую-то новую, непонятную ей улыбку. Но Цзян Хуа резко повернулся и ушел не оборачиваясь. Сердце Дао-цзин забилось…
В ту ночь она долго не могла заснуть. Впервые за последние годы она ощутила свое одиночество. Оно тяготило ее. Ее душа хотела любви и ласки, и вместе с тем страх овладел всем ее существом. Она была в смятении. Ей стало душно. Она вышла во двор, залитый мягким лунным светом. Неожиданно на память пришли стихи, о которых она говорила Сяо-янь. Душевное волнение и владевшее ею беспокойство не позволили вспомнить их полностью, и она вспоминала отдельные строчки:
На глаза набежала слеза. Дао-цзин даже не смахнула ее. Она, не отрываясь, смотрела на скрывавшуюся в облаках луну. «Почему… почему от него нет вестей? Как бы он обрадовался, если бы узнал, что я вступила в партию!..» Ее бледное и похудевшее лицо озарила счастливая улыбка.
115
«Цзюго шибао» («Патриот») — газета, издававшаяся китайскими эмигрантами в Париже.
116
Великий поход китайской Красной Армии (1934–1935 гг.) с юга на север страны, во время которого Красная Армия, прорвавшись сквозь гоминдановское окружение, прошла 25 тысяч ли (около 12 500 километров) и вышла на север провинции Шэньси, с тем чтобы дать отпор японским захватчикам.
117
Сункань — город в провинции Сычуань (Центральный Китай).
118
В Китае существует обычай давать имя человеку дважды: первый раз при рождении — так называемое «дошкольное имя» — и второй раз при поступлении в школу. Последнее, официальное имя, как правило, дает ребенку пожилой, образованный и всеми уважаемый человек.