Поначалу мы все делали сами. Только наняли экипаж — летчика, механика и бортпроводницу, роль которой выполняла Лиза. Она же одновременно была кассиршей. Я летал в качестве второго пилота, потом получил лицензию и пересел на левое кресло. За первый год мы прилично заработали, начали строить здание аэропорта, купили еще один самолет. Теперь мы имеем устойчивый бизнес.
Гл. 16. Радость с горечью пополам
Виктор слушал отца и не узнавал его. Где тот фанатик авиации? Боевой летчик, преданный Родине боец? Перед ним сидел типичный американский бизнесмен, который хвастался своими успехами. Как быстро он освоил их стиль жизни, правила игры? Виктор ощутил растущее раздражение:
— Папа, а ты маму помнишь?
— Почему спросил? Я был вынужден прошлую жизнь забыть.
— Вынужден? Или сам постарался забыть? Тебе известна ее судьба? Отец был явно недоволен таким поворотом разговора:
— Что ты хочешь сказать?
— Тебе известно, что мама умерла? Меньше чем через год после того, как ты пропал без вести. — Удар был болезненный. Отец, как-то сник. Закрыл лицо ладонями рук. Надолго замолчал:
— Больно, сын. Я любил ее. И тебя. Так сложилось. — Виктору стало жаль отца, но злость не отпускала его, и он продолжал:
— Смертельная болезнь возникла на почве неопределенности. Её несколько раз вызывали в «органы». Я думаю, что там ей намекнули на то, что ты возможно жив. Они что-то знали. Если бы ты каким-нибудь образом передал весточку, что жив, она бы успокоилась и просто ждала. Как ждала, когда ты был на фронте. А, если бы знала, что погиб, то — что делать? Погоревала бы и постепенно смирилась. Как миллионы тех жён, которые во время войны получили «похоронки».
— Хочешь сказать, что для всех лучше было бы, если бы я погиб? Пошёл рыб кормить?
— Но ты же не погиб! Я о другом хочу сказать. Весточку! Весточку передать. Ты говоришь, ради пенсии для нас. Кому она теперь нужна? А сам ты все эти годы, как? Сердце не щемило? Или твои новые дела всё остальное затмили?
— Нет, сын, не суди! Да, я сознательно старался заглушить все чувства. Иначе не выжить. Это как в бою — рядом гибнет близкий друг, но ты ОБЯЗАН не обращать на это внимание, ты не можешь ему помочь, потому, что ты ОБЯЗАН продолжать бой. Закон войны. Здесь я продолжал свою войну. Задача была выжить, несмотря ни на что. Выжить для того, чтобы потом когда-нибудь вернуться. Но…Теперь уже не судьба. Что ж, не повезло. Не повезло нам всем в этой жизни — маме, тебе, мне. Действительно, лучше бы мне тогда погибнуть.
А бизнес…Не моя заслуга. Просто так сложилось. Страна такая. Здесь, если не спать, все может сложиться.
Потом Виктор мысленно неоднократно возвращался к этому разговору. Почему отец вызывал у него раздражение? В чём его вина? В том, что боролся за свою жизнь? Нет, Виктор не обвинял его в этом. В том, что хорошо устроился, а у них с матерью жизнь не сложилась? Да, пожалуй.
Частично. Но главное не в этом. А в том, что отец считал — своей жизнью он имеет право распоряжаться сам. Ведь если бы захотел, не ехал бы на ту чужую войну. Брали добровольцев. Конечно не совсем. Как говорят, добровольно-принудительно. Но многие соскочили под разными предлогами.
Ну, допустим, пришлось поехать. Ладно. Но зачем лезть на рожон? Полеты южнее тридцать восьмой параллели были запрещены не зря. Именно из-за опасности попадания в руки противника. Но, они — такие, как отец, летали. Это называлось «свободная охота». Хотелось больше побед, больше наград.
Когда человек один и рискует только своей жизнью — его дело. А когда у него есть близкие, семья, то он не имеет право думать только о себе. Никогда! Некоторые с большим «форсом» заявляют — не боюсь смерти! Вот, мол, какой я смельчак. И лезут на рожон, и погибают, чуть ли не с восторгом. А что мать осталась одна, и, что одновременно со своей смертью он наносит своим близким сокрушающий, возможно, смертельный удар — такая простая мысль в отчаянные головы смельчаков не приходит.
В общем, встречу нельзя было назвать радостной. Отец выглядел расстроенным. А у Виктора сдали нервы. После длительного напряжения наступила разрядка, в душе он чувствовал опустошенность. Последний год он жил исключительно поставленной целью. И вот эта цель достигнута. Но удовлетворения нет. Виктор представлял все несколько иначе — что отец нуждается в помощи и вот он, Виктор, находит его и помогает ему подняться, возможно, возвращает к жизни. И они оба будут счастливы!
На самом деле получилось так, что он вторгся в его налаженную жизнь. Совершенно неожиданно. Его появление никого сильно не обрадовало. А экономка отца, (понятно, какая она экономка!) похоже, в легком трансе.
День заканчивался, наступали сумерки. Какой длинный день! Новая Шотландия. Галифакская цитадель. Гвардейцы в клетчатых юбках. Настя. Все в один день. И отец, явившийся, словно из небытия. Виктора стало клонить ко сну. Отец отвел его в отдельную спальную комнату. Чисто, ухожено, но вид нежилой. Похоже, что в комнате для гостей Виктор был первым гостем. Несмотря на усталость, заснуть удалось не сразу. Голова была перегружена.
Теперь нужно думать о себе. Долой высокие цели! Он очень устал. Хочется покоя и…еще чего-то такого. Чего? Это нужно еще понять. Все последние события — это словно продолжение тех снов, когда он бегал по аэродрому и искал свой самолёт. Когда отец его звал куда-то. И того полёта во сне с комэском, который стал репетицией и прелюдией реального полета. Реального? А, может перелёт в Турцию тоже сон? Стоп! Он почувствовал, что приближается к истине, к пониманию своего состояния. Сон! Вот ключевое слово! Все это время он продолжал жить как бы во сне. Как зомби.
Нужно выйти из состояния сна. Нужно найти себя, вернуться к себе и начать просто жить. Научиться жить. С этими мыслями он и заснул. Ему приснилась Маша, которая громко смеялась, а потом говорила ему, будто укоряя: «Вот видишь, не нужно было отставать. Теперь, смотри, здесь и останешься».
Виктор проснулся поздно. Отец уже был на ногах — собирался в аэропорт:
— Позавтракаем и поедем вместе. У меня там кое-какие дела. А ты посмотришь наше хозяйство. Потом поговорим. — Виктору ехать не хотелось:
— Съезди один. Я чего-то устал. Можно я в бассейне поплаваю? Погода сегодня располагает. А я сто лет не плавал.
— Хорошо, отдыхай. Пиво в холодильнике, виски в баре. Впрочем, Лиза тебе всё подаст.
Отец вернулся быстро. Вышел к бассейну, где Виктор блаженствовал под мягким сентябрьским солнцем. С ходу стал излагать свою программу:
— Работать будешь в нашей компании. Сначала в технико-эксплуатационной части. Познакомишься с техникой и людьми. Потом окончишь лётные курсы. Три — четыре месяца тебе хватит. Полетаешь с год. Потом посмотрим. Захочешь — продолжишь летать. Нет — будешь руководить любой службой, какой захочешь. Жить пока будешь у меня. — Виктор про себя отметил это «пока».
— Ну, как?
— Потрясающе. Но, знаешь, нужно прийти в себя, передохнуть. А потом я решу. Извини, вместе решим. Теперь, когда я тебя нашел, нам торопиться некуда. Кроме того, мне нужно завершить свои дела в Стратфорде.
— О'кей!
На следующий день Виктор упомянул отцу о Билле и Мейсоне. В том смысле, что они приняли живое участие в его судьбе. И что хорошо бы Биллу сообщить о нашей встрече. Отец многозначительно посмотрел на него. Ответ последовал после некоторого размышления:
— Не нужно сообщать Биллу. Вообще не нужно никому и ничего сообщать. Слово «сообщать» отец произнес с растяжкой, подчеркивая тем его особое значение.
— Я тебе не совсем точно рассказал о том, как я в Канаде оказался, извини. В канадский Стратфорд вместо американского я попал далеко не случайно. Как я организовал такой переезд, канадскую визу и вид на жительство — разговор особый. Таким образом, я пытался уйти из под надзора спецслужб. Не знаю, удалось ли мне это, но все эти годы меня никто не трогал. Билл, Мейсон — ребята хорошие, но лучше держаться от них подальше.