Тем временем мой дядя, узнав об отношении ко мне учителя, был взбешен его наглостью и с таким жаром клялся отомстить, что я не удержался и рассказал ему о придуманном мною плане; он слушал с большим удовольствием, выпуская при каждой фразе струю слюны, окрашенной табаком, который он постоянно жевал в большом количестве. Наконец, подтянув штаны, он воскликнул:
— Нет и нет! Тысяча чертей! Из этого ничего не выйдет. Впрочем, затея смелая, мой мальчик, ей-богу, это я должен признать! Но как намерен ты смыться с борта? Разве враг не пустится в погоню? Ручаюсь, что он это сделает и поднимет на ноги все побережье. Эх, Рори, да поможет тебе бог! Парусов у тебя больше, чем баласта. Предоставь это дело мне одному… предоставь его мне, и уж я-то ему покажу топ фок-мачты! Если твои товарищи по плаванию — славные ребята и не улепетнут, вы увидите, что будет. Ей-богу, я ему подстрою соленую каверзу! Я притащу его к сходням и помажу девятихвостой кошкой[2]; он получит добрых две дюжины, мой мальчик, и останется лежать связанный, предаваясь размышлениям.
Мы очень гордились нашим сообщником, который не медля взялся за работу и весьма искусно и быстро приготовил орудие мести, после чего распорядился уложить наши пожитки и отослать их за день до приведения в исполнение нашего замысла, а также держать наготове лошадей, чтобы вскочить на них тотчас же по окончании дела.
Наконец пробил час, когда наш союзник, воспользовавшись отсутствием помощника учителя, ворвался в дом, запер дверь и, не мешкая, схватил за шиворот педанта, который заорал голосом Стентора{7}:
— Убивают! Воры!
Хотя я весь дрожал, как осиновый лист, но, зная, что мешкать нельзя, вскочил и позвал на помощь наших сообщников. Стрэп, нимало не колеблясь, повиновался сигналу и, видя, что я прыгнул учителю на спину, немедленно ухватился за его ногу и, потянув ее изо всех сил, повалил грозного противника наземь; после этого Гауки, который сидел до сей поры неподвижно, под влиянием всеобщего смятения бросился к месту боя и приветствовал павшего тирана оскорбительным громким «ура», в чем его поддержала вся школа. Этот шум встревожил помощника учителя, который, очутившись перед запертой дверью, попробовал, отчасти угрозами, отчасти мольбами, добиться, чтобы его впустили. Дядя мой попросил его немного потерпеть и посулил скоро его впустить: если же он, помощник, вздумает тронуться с места, от этого только хуже придется сукиному сыну, его начальнику, которого дядя намерен подвергнуть всего-навсего легкому и полезному для здоровья наказанию за его жестокое обращение с Рори, «о чем вам хорошо известно», — закончил он.
К тому времени мы притащили преступника к столбу, к которому Баулинг, предварительно скрутив учителю руки, привязал его заранее припасенной для этой цели веревкой и оголил ему зад. В такой унизительной позе он стоял (на потеху школярам, столпившимся вокруг и ликующими криками приветствовавшим доселе невиданное зрелище), изрыгая страшные проклятья на голову лейтенанта и обвиняя школяров в предательстве и мятеже, когда помощник был впущен в дом, и дядя заговорил с ним так:
— Послушайте, мистер Синтаксис, мне кажется, вы честный человек, и я вас, знаете ли, уважаю. Но ради собственной безопасности мы все-таки, знаете ли, должны ненадолго вас пришвартовать.
С этими словами он вытащил бечевку в несколько десятков футов длиной, увидев которую, честный человек весьма энергически запротестовал, говоря, что не потерпит никакого над собой насилия, и обвиняй меня в вероломстве и неблагодарности. Но когда Баулинг объяснил, что сопротивляться бессмысленно, и он не намерен прибегать к насилию и оскорблениям, а хочет лишь воспрепятствовать переполоху, пока мы не очутимся вне пределов досягаемости, помощник согласился, чтобы его привязали к его же собственному пюпитру, откуда он и наблюдал, какому наказанию подвергся его начальник. Мой дядя, обвинив этого взбалмошного негодяя в бесчеловечном отношении ко мне, объявил, что намерен ради блага его души дать ему маленький урок, и тотчас же с большой энергией и ловкостью перешел от слов к делу. Резкие удары по увядшим ягодицам педанта причинили ему такую острую боль, что он заревел, как бешеный бык, подпрыгивал, ругался и богохульствовал, как буйный сумасшедший. Когда лейтенант счел меня в достаточной мере отомщенным, он обратился к нему на прощанье с такими словами:
— А теперь, дружище, вы будете меня вспоминать до конца своей жизни; я преподал вам урок, который поясняет, что такое порка, и который сделает вас более жалостливым. Кричите, мальчики, кричите!
По окончании этой церемонии мой дядя посоветовал им тотчас покинуть школу и проводить их старого товарища Рори в трактир, находившийся на расстоянии примерно одной мили от деревни, где он угостит их всех. Когда его предложение было радостно принято, он повернулся к мистеру Синтаксису и попросил его сопровождать нас, но помощник весьма презрительно отверг приглашение, сказав моему благодетелю, что не такой он человек, за какого принимает его дядя.
— Ладно, ладно, старый брюзга, — отозвался мой дядя, пожимая ему руку, — все-таки ты честный парень, и если я когда-нибудь получу командование судном, клянусь честью, ты будешь у нас школьным учителем.
Затем он выпустил мальчиков и, заперев дверь, предоставил двум наставникам утешать друг друга, тогда как мы тронулись в путь, сопровождаемые многочисленной свитой, которую он угостил согласно своему обещанию. Мы распрощались, проливая слезы, и провели эту ночь в придорожной гостинице, милях в десяти от города, где мне предстояло жить и куда мы прибыли на следующий день; там я убедился, что нет никаких оснований жаловаться на приют, который для меня приготовили, ибо получил квартиру и стол в доме аптекаря, женатого на дальней родственнице моей матери. Через несколько дней дядя отправился на свой корабль, оставив на мое содержание и образование соответствующую сумму.
Глава VI
Теперь я был способен мыслить и принялся обдумывать мое ненадежное положение. Меня окончательно покинули те, кому долг повелевал заботиться обо мне, и я всецело зависел от великодушия одного единственного человека, который по профессии своей постоянно подвергался опасностям, угрожавшим навеки отнять его у меня; к тому же и нрав его несомненно мог измениться, что обычно бывает вызвано переменой фортуны или происходит в результате более близкого знакомства со светом, ибо я всегда приписывал его благосклонность велениям сердца, еще не развращенного общением с людьми. Обеспокоенный такими соображениями, я решил воспользоваться предоставившимся мне удобным случаем и с большим усердием заняться науками; в этом я столь преуспел, что по прошествии трех лет очень хорошо усвоил греческий язык, нехудо знал математику и ознакомился с этикой и натурфилософией; логике я не придавал никакого значения, но превыше всего ценил свое пристрастие к belles lettres[3] и дар поэтический, уже проявившийся в нескольких произведениях, весьма милостиво принятых. Благодаря этим склонностям, а также привлекательному лицу и фигуре, я завоевал уважение самых влиятельных людей в городе и свел знакомство с ними; я имел удовольствие убедиться, что до известной степени пользуюсь благоволением леди — опьяняющая удача для такого влюбчивого человека, как я! — которое я снискал или по крайней мере сохранял, потворствуя их склонности к сплетням и строча пасквили на их соперниц.
Две мои кузины с матерью жили в этом городе после смерти отца, который оставил им все свое состояние, разделив его поровну, так что они были если не самыми красивыми, то во всяком случае самыми богатыми леди, в честь которых поднимали бокалы; ежедневно они принимали ухаживанье всех местных щеголей и кавалеров. Хотя до сей поры они смотрели на меня с самым высокомерным презрением, моя репутация сочинителя привлекла теперь их внимание, и мне дали понять, что я могу, если пожелаю, удостоиться знакомства с ними. Читателю нетрудно догадаться, что такая снисходительность проистекала либо из надежды принудить мое поэтическое дарование служить их недобрым целям, либо из желания защитить себя от плетей моей злобы, которую они в достаточной мере разожгли. Я наслаждался этим триумфом, доставившим мне большое удовлетворение, и не только презрительно отверг их предложение, но и во всех моих сочинениях, буде то сатира или панегирик, старательно избегал упоминать их имена даже в тех случаях, когда восхвалял их близких подруг. Такое пренебрежение чрезвычайно уязвило их гордыню и раздражило их до такой степени, что они решили заставить меня раскаяться в моем равнодушии. Первая их попытка отомстить выразилась в том, что они поручили одному бедняге, ученику колледжа, написать против меня стихи на тему о моей бедности и о катастрофе, постигшей моих родителей; но, не говоря уже о том, что стихи были плохи (чего они сами стыдились), им нисколько не удалось свести счеты со мной, попрекая меня теми невзгодами, которые были навлечены на меня ими и их родней, а, стало быть, гораздо больше порочили их самих, чем меня, невинную жертву их жестокости и скаредности. Убедившись в неудаче своего плана, они изобрели способ вооружить против меня некоего молодого джентльмена, сообщив ему, что я осмеял в пасквиле его возлюбленную, и столь успешно исполнили роль поджигательниц, что взбешенный любовник решил на следующий же вечер напасть на меня, когда я буду возвращаться к себе домой от одного друга, которого часто посещал. С этой целью он поджидал на улице вместе с двумя приятелями, которым сообщил о своем намерении потащить меня к реке и окунуть в воду, несмотря на стужу, так как было уже около середины декабря. Но эта стратагема не увенчалась успехом: получив извещение о засаде, я вернулся другой дорогой и с помощью ученика моего квартирного хозяина выстрелил дробью из окна чердака, что явилось для них суровым наказанием и послужило поводом для таких насмешек, что они должны были покинуть город впредь до той поры, пока это приключение не будет окончательно забыто.