С этими словами он удалился, а меня обуял страх, который, впрочем, совершенно рассеялся, когда мы встретились снова, ибо он был необычно благодушен и угостил меня после обеда стаканчиком пунша.
Благодаря тому, что я начал вести себя таким манером, я скоро одержал над ним верх и стал столь необходим ему, исполняя его обязанности, в то время как он не расставался со своей бутылкой, что фортуна начала обращаться ко мне лицом; я утешал себя за пренебрежение моих прежних знакомых теми знаниями, какие я изо дня в день впитывал, рачительно исполняя порученную мне работу, в чем и преуспел превыше собственных надежд. Я был в прекрасных отношениях с женой моего хозяина, уважение которой я обрел и старался сохранить, изображая миссис Пошн в самом комическом виде, который только мог изобрести мой сатирический дар, а также оказывая ей христианские услуги, когда она слишком налегала на бутылку, к коей она частенько обращалась в утешение от обид, наносимых ей жестоким супругом.
Так я жил, не получая никаких вестей о моем дяде, на протяжении двух лет и почти ни с кем не водился, не питая склонности, да и не имея возможности поддерживать знакомства, так как Навал-хозяин{12} не платил мне жалованья, а скудного побочного дохода едва хватало мне на самое необходимое. Я уже не был задорным пустоголовым щеголем, опьяненным всеобщими похвалами и преисполненным радужных надежд; мои несчастья научили меня, сколь мало должен ценить человек успехи в обществе в пору своего благоденствия и сколь заботливо и усердно должен он добиваться того, чтобы от них не зависеть. Теперь мой внешний вид нисколько не занимал моего внимания, целиком поглощенного накапливанием знаний, пригодных в будущем для защиты меня от капризов фортуны, и я стал таким неряхой и так мало заботился о пристойном виде, что все считали меня человеком пришибленным; вернувшийся в город Гауки ничуть не рисковал навлечь на себя мой гнев, к тому времени значительно остывший и сдерживаемый так старательно моей рассудительностью, что я даже и не помышлял расплатиться с ним за причиненное мне зло.
Когда, по моему разумению, я стал мастером своего дела, я начал искать благоприятный случай, чтобы выйти на широкую дорогу, уповая найти какое-нибудь выгодное место, которое вознаградило бы меня за тяжелые испытания; но так как надеяться на это нельзя было, не располагая небольшой суммой денег для экипировки перед отправлением в путь, я ломал себе голову, как раздобыть их, хорошо зная, что Крэб, думая только о своей выгоде, никогда не предоставит мне возможность покинуть его, раз его интересы так тесно связаны с тем, чтобы я остался у него. Но маленькое происшествие, случившееся примерно в это время, заставило его принять решение в мою пользу. Это было не что иное, как беременность его служанки, которая сообщила мне об этом, утверждая в то же время, что виновником сего события являюсь я.
Хотя у меня не было оснований оспаривать эту истину, тем не менее я был осведомлен о близких отношениях между ее хозяином и ею, и, воспользовавшись этим обстоятельством, я разъяснил ей, сколь глупо складывать ношу у моей двери, когда она может распорядиться с большей для себя выгодой, указав на мистера Крэба. Она вняла моему совету и на следующий день сообщила ему о достигнутом якобы успехе их совместных усилий. Он нисколько не обрадовался этому доказательству своей мощи, которое, как он предвидел, могло доставить ему много неприятностей; не то чтобы он страшился домашней передряги и упреков жены, во всем ему покорной, нет, но он знал, что это доставит его сопернику Пошну повод чернить его и подрывать его репутацию, потому что во мнении обитателей той части острова, где проживал он сам, ни один скандал нельзя было равнять со скандалом, вызванным развратным поведением.
Поэтому он принял решение, вполне его достойное, убедить служанку, что она не беременна, но только страдает хворью, нередкой у молодых женщин, которую он легко может излечить; с этой якобы целью он прописал ей такие лекарства, какие, по его мнению, неизбежно должны были вызвать выкидыш, но тут он потерпел неудачу: служанка, предупрежденная мною о его замысле и в то же время прекрасно понимавшая свое положение, наотрез отказалась следовать его предписаниям и пригрозила разгласить о своем состоянии, ежели он немедленно не обеспечит ее перед важным событием, ожидаемым ею в ближайшие месяцы. Я догадался о результате его размышлений, ибо он вскоре обратился ко мне с такими словами:
— Удивляюсь, как это такой молодой человек, как вы, не проявляет желания испытать фортуну в широком мире! Я был моложе вас, а уже жарился на берегу Гвинеи. Чорт подери! Что мешает вам воспользоваться войной, которую вот-вот мы объявим Испании? Вы легко могли бы поступить на военный корабль помощником морского врача, где у вас, конечно, была бы большая практика и немало шансов получить призовые деньги{13}.
Я ухватился за это предложение, о котором давно мечтал, и сказал, что с радостью последовал бы его совету, будь это в моей власти, но у меня нет никакой возможности воспользоваться благоприятным случаем, так как у меня нет ни единого друга, который одолжил бы мне немного денег, чтобы я купил все необходимое и оплатил путешествие в Лондон. Крэб сказал мне, что «необходимого» понадобится очень мало, а что до расходов на путешествие, то он готов ссудить мне денег не только для этой цели, но и для безбедного проживания в Лондоне, пока я не добуду приказ о назначении на борт какого-нибудь корабля. Я принес ему тысячу благодарностей за его любезную готовность (хотя я хорошо понимал его намерение возложить после моего отъезда на меня вину за рождение незаконного ребенка) и спустя две-три недели отправился в Лондон, располагая следующим имуществом: одним костюмом, полудюжиной гофрированных сорочек, таким же количеством простых, двумя парами шерстяных и двумя парами нитяных чулков, ящичком с инструментами, томиком Горация, лечебником Уайзмана{14} и десятью гинеями, за которые Крэб получил от меня долговую расписку из пяти процентов годовых, а также дал мне письмо к члену парламента от нашего города, которое, по его словам, должно было помочь мне уладить все мои дела.
Глава VIII
В этой стране нет такого способа передвижения, как пассажирский фургон, а мои средства не позволяли мне нанять верховую лошадь, и потому я решил присоединиться к возчикам, перевозящим товары вьюками на лошадях из города в город. Этот план я привел в исполнение в первый день ноября 1739 года, усевшись в седло между двумя корзинами, в одной из которых находился мешок с моими пожитками, но когда мы прибыли в Ньюкесл на Тайне, я был так утомлен длительным путешествием и так окоченел от холода, что положил закончить путь пешком, только бы не продолжать его столь тягостным образом.
Конюх на постоялом дворе, где мы остановились, узнав, что я направляюсь в Лондон, посоветовал мне плыть на угольщике, что будет и быстро, и дешево, и, во всяком случае, гораздо легче, чем итти пешком в гору по глухим дорогам в зимнее время, — переход, на который, по его мнению, у меня не хватит сил. Я уже склонялся последовать его совету, но зашел как-то побриться в цырюльню, где молодой человек, намыливая мне лицо, обратился вдруг ко мне с такими словами:
— Мне кажется, вы шотландец, сэр… Я не отрицал этого.
— Из какой части Шотландии? — продолжал он.
Едва успел я ответить, как он пришел в крайнее возбуждение и, не ограничиваясь одним подбородком и верхней губкой, намылил мне в великом волнении всю физиономию. Я был столь возмущен этим обилием мыла, что, вскочив, спросил его, какого чорта он со мной так обращается; он попросил прощения, объяснив, что радость при встрече с земляком привела его в замешательство, и с жаром спросил, как меня зовут. Когда же я объявил ему, что моя фамилия Рэндом, он воскликнул в восторге: