Проделав эту работу, я немного успокоился, и, поскольку этот незнакомец оказал мне любезность, я захотел узнать его поближе, твердо решив не дать себя обмануть, как обманул меня щеголь. Он согласился пойти со мной в погребок, где я обычно обедал, и по дороге туда указал мне на здание биржи, где я отчасти надеялся найти мистера Джексона (так звали того, кто нарушил уговор); там я тщетно искал его и по пути на другой конец города рассказал своему спутнику о его проделке со мной. В ответ на это мой спутник сообщил, что ему известно имя «щеголя Джексона» (так его прозывали в военно-морском ведомстве), хотя лично он не знаком с ним, что нрав у него беззаботный и добродушный, что он без разбора занимает деньги у каждого, кто может дать взаймы, и многие знающие его полагают, будто он в глубине души добрый малый, но сумасбродство его чересчур велико, чтобы он когда-нибудь мог обнаружить честность своих намерений. Это сообщение заставило меня обеспокоиться насчет моих пяти шиллингов, которые я все же не отчаивался получить назад, ежели мне удастся разыскать должника.
Молодой человек добавил еще некоторые подробности о положении сквайра Джексона, который, не имея возможности экипировать себя для морской службы при получении последнего назначения, был рекомендован некоему человеку, давшему ему взаймы небольшую сумму денег после того, как тот подписал обязательство, по которому уступал ему свое жалованье, когда оно будет следовать, а в случае смерти назначал его наследником своего имущества. С той поры Джексон находится на попечении и под наблюдением этого джентльмена, выдающего ему время от времени небольшие суммы под обеспечение, с начислением пятидесяти процентов в год. Но в настоящее время его кредит стоит очень низко, так как его капитала едва-едва хватит, чтобы вернуть полученные им деньги, включая эти умеренные проценты.
Поведав мне историю Джексона, мой новый знакомец (его звали Томсон) сообщил, что он прошел испытания на третьего помощника третьего ранга уже четыре месяца назад и все это время постоянно толчется в военно-морском ведомстве в надежде получить назначение, так как с самого начала его заверили член парламента, шотландец, и один из комиссаров, коему тот его рекомендовал, что первая вакансия будет предоставлена ему; невзирая на эти посулы, он с горестью наблюдал каждую неделю шестерых или семерых назначаемых на тот же пост, а теперь, совсем обнищав, он надеется только на обещание недавно приехавшего друга дать ему взаймы небольшую сумму денег для подношения секретарю, без чего, он убежден, ему придется тщетно ждать тысячу лет.
Мне очень понравился этот молодой человек, полагаю потому, что у нас была схожая судьба. Мы провели вместе целый день, и, так как он жил в Уэппинге{27}, я предложил ему разделить со мной мою постель. Утром мы вернулись в военно-морское ведомство, где меня вызвали в присутствие, расспросили о происхождении и образовании и распорядились о приказе, который я получил, уплатив полкроны клерку, и передал в руки клерку в Палате хирургов вместе с шиллингом за труды по регистрации моего имени. К этому времени все мое состояние уменьшилось до двух шиллингов, и у меня не было ни малейших видов на помощь даже для поддержания моего существования, не говоря уже о возможности уплатить за испытание в Палате хирургов, которое должно было произойти через две недели. В полном замешательстве я посоветовался со Стрэпом, уверившим меня, что он скорей заложит все, что у него есть, включая бритвы, прежде чем я буду нуждаться. Но такой выход я решительно отверг, заявив ему, что готов тысячу раз завербоваться в солдаты, о чем я уже подумывал, но не быть ему дальше в тягость. При слове «солдаты» он побледнел, как смерть, и, упав на колени, умолял меня не помышлять о таком плане.
— Господи, сохрани нам разум! — вскричал он. — Вам превратиться в солдата! Может быть, вас пошлют против испанцев и там подстрелят, как вальдшнепа! Только бы господь не допустил, чтобы в мою шкуру попал свинец, только бы он дал мне умереть в постели, как доброму христианину и как умирали мои предки! Что стоят в этой жизни богатства и почести, если ничто тебя не радует? В будущей жизни нет важных особ. Лучше быть бедным цирюльником с чистой совестью, лучше иметь срок для покаяния в грехах на смертном ложе, чем погибнуть от мушкетной пули (господи помилуй!) в цветущем возрасте, гонясь за богатством и славой. Что толку в богатстве, мой добрый друг? Разве оно не может улететь на крыльях, как сказал мудрец? И разве не говорит Гораций — «Non domus et fundus, non aerris acervus et auri, aegroto domini deduxit corpore febres, non animo curas»?[20] Я мог бы привести еще немало изречений в осуждение богатства из библии и других славных книг, но, я знаю, вы не очень это любите, и могу только уверить вас, что, если вы пойдете в солдаты, я сделаю то же самое. А когда нас обоих убьют, вы будете держать ответ не только за свою кровь, но и за мою, а может быть, и за жизнь тех, кого мы убьем в битве! А потому, прошу вас, подумайте: будете вы довольствоваться малым и мирно делить со мной плоды моей работы, пока провидение не пошлет нам удачи, или в отчаянии отдадите наши душу и тело на вечную погибель, от чего да упасет нас господь в своей неизреченной милости!
Я не мог удержаться от улыбки, слушая эту речь, которую он произносил с величайшей серьезностью и со слезами на глазах, и обещал ничего не делать без его согласия. Он был очень утешен таким заявлением, сказал, что через несколько дней получит за неделю жалованье, которое будет к моим услугам, но посоветовал разыскать Джексона и вернуть, если возможно, данные ему взаймы деньги.
В течение нескольких дней я бродил для этой цели из одного конца города в другой, но ничего не мог узнать достоверного о Джексоне. И вот в один прекрасный день, будучи очень голоден и привлеченный запахом из погребка, раздражающим мои ноздри, я спустился вниз с намерением усладить свой аппетит говядиной на два пенса, как вдруг, к немалому моему изумлению, я обнаружил мистера Джексона, обедающего вместе с лакеем. Едва завидев меня, он вскочил и, пожав мне руку, сказал, что рад встретиться со мной, так как намеревался посетить меня сегодня под вечер. Я был так доволен этой встречей и извинениями касательно несостоявшегося свидания, что забыл свой гнев и уселся за обед в радостной надежде не только вернуть мои собственные деньги, прежде чем мы расстанемся, но и пожать плоды его обещания ссудить меня деньгами для предстоящего испытания; сию надежду внушила мне моя сангвиническая натура, хотя рассказ о нем Томсона должен был умерить мои ожидания.
Когда мы попировали, он распрощался с лакеем и отправился со мной в ближайшую пивную, где, снова пожав мне руку, повел такую речь:
— Верно, вы считаете меня негодяем, мистер Рэндом, и, должен признаться, все говорит против меня. Но, мне кажется, вы простите меня, если я вам скажу, что я не пришел на свидание, так как получил настоятельное приглашение от некоей леди, на которой (о, это большой секрет!) я собираюсь очень скоро жениться. Может быть, это покажется странным, но это в самом деле так — пять тысяч фунтов приданого да еще наследство в будущем, уверяю вас. Что до меня, то чорт меня побери, если я знаю, почему эта женщина хочет со мной сочетаться браком, — прихоть, сами понимаете, а кто враг своей фортуне? Вы видели — со мной обедал лакей, честнейший малый из всех, которые когда-либо носили ливрею. Ну вот, вы должны знать — через него я был ей представлен, раньше он познакомил меня с ее горничной, она его любовница… О, немало крон он и его подружка получили от меня! Но что за беда, теперь цель достигнута. Я — отойдем-ка в сторонку — я сделал ей предложение, и уже назначен день свадьбы. Очаровательное создание, пишет, как ангел! О господи! Она может прочесть наизусть все английские трагедии не хуже, чем актер в Драри-Лейн{28}. И прямо без ума от театра. Вы знаете, чтобы быть поближе к театру, она поселилась неподалеку от него! Но вы сами увидите, сами увидите — вот последнее письмецо от нее.