Прелюдия Пола наконец завершилась торжественным аккордом, что являлось сигналом встать со скамей. Непонятно почему, Кэти вдруг ощутила себя растерянной и подавленной. Как бывает иногда перед бурей, когда вся атмосфера словно наполнена скрытой угрозой… Уж не заболевает ли она, подумала Кэти.
К ее удивлению, сольную партию в хорале исполнила со своего места Стефания Винтер. На Кэти ее пение произвело впечатление. Приятное сопрано, звучавшее без аккомпанемента словно нежный колокольный звон… И когда снова вступил орган, собрание словно сбросило оцепенение и задвигалось, задышало. Пока Стефания солировала, Джильс не отрывал от матери глаз, словно сливаясь с нею в единое целое…
Прихожане встали на колени.
— Всемогущий Господь, Духом чьим управляется Церковь наша…
Лоуренс Винтер, склонив голову над требником, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Последние пару месяцев в нем нарастало ощущение беспокойства. Нет, в повседневной жизни вокруг него ничего особенного или необычного не происходило, и все же незримо назревал некий кризис — в жизни фермы или во взаимоотношениях с окружающими…
С каждым днем все настойчивее сверлила мысль, будто все их слова наполняются каким-то иным, скрытым смыслом, и самые простые вещи таят в себе зловещую угрозу. Казалось, он пробирается меж скал над высоким обрывом; и было вовсе не важно, реален ли этот кризис, или все ему только кажется из-за собственного душевного разлада.
Прозвучал еще один гимн, после чего викарий поднялся по ступенькам к кафедре.
— Говорю вам слова из Исайи, глава пятьдесят три, стих третий: «Он был презрен, и мы не ценили его»…
Всегда, когда Джессика присутствовала на службе, у нее возникало то странное ощущение, которое испытывает актер, наблюдающий спектакль из зрительного зала: эту отстраненность и некоторый цинизм. Это ведь она протирала алтарь, начищала чашу, подметала, мыла и убирала. И это она готовила, когда надо, все необходимое для Святого Причастия. Несмотря на все это, тут был и психологический нюанс: она относилась боязливо, почти суеверно к статуе Христа, нависавшей над входом в алтарь. Фигура представляла собой вольное переложение в скульптуру живописного полотна Холмэна Ханта «Свет мира», причем основное отличие от картины заключалось в том, что рука с факелом у статуи была высоко поднята.
Джессика протирала Христа всегда сложенной в несколько слоев ветошью, избегая касаться рукой и стараясь не смотреть в глаза изваянию Бога…
И сейчас, слушая рассуждения викария, она поймала себя на том, что смотрит именно в глаза статуи, хотя и не совсем четко различает их в полутьме. Все равно это вселяло тревогу — глаза словно обвиняли ее в чем-то, и Джессику в самом деле переполнило чувство собственной греховности.
— Во имя Отца, Сына и Святого Духа…
Ну вот, еще один, последний гимн, благословение, и служба закончена. С последним, одиннадцатым ударом часов прихожане стали выбираться из храма на солнышко.
— Ты приедешь на обед? — спросила Кэти мужа.
— О Господи, нет! — Эйб торопливо взглянул на часы. — У меня заседание в Сент-Остелове, я уже опаздываю!
— Но ведь сегодня Страстная пятница…
— Ну и что? Конечно, было бы проще работать без окружающих тебя болванов, которые считают, что приносят какую-то пользу… А так у меня навалом работы. Я забираю машину и еду.
Джулия отстала от родителей.
— Дочка, а ты не собираешься домой?
— Я хочу поболтать с Джильсом.
— Опять этот чертов придурок, — пробурчал себе под нос Эйб. — Она прямо повисла на нем…
Кэти повернулась к сестре:
— Может, ты зайдешь к нам, выпьем по рюмочке?
Джессика обернулась и посмотрела на паперть, где толпа восхищенных прихожан окружила Стефанию Винтер и восторгалась ее пением. Муж и сын стояли рядом.
— Нет уж, спасибо, Кэти, но сегодня, похоже, никто не собирается вкалывать на ферме, так что уж придется мне потрудиться за них…
И Джессика зашагала прочь по Черч-Лейн.
Винтеры наконец сошли с паперти и медленно побрели вверх по склону, в сторону фермы. Джильс, увидев, что Джулия поджидает его, подошел к девушке. Его родители ушли вперед.
— Послушай, ты не болен, Лоуренс? — спросила Стефания мужа.
— Нет.
— С тобой что-то происходит.
— Разве не со всеми что-нибудь происходит?
— Не огрызайся. Ты постоянно замыкаешься в себе. Иногда я удивляюсь…
— Чему это ты удивляешься?
— Да нет, ничего. Вот уже и Джильс подошел. Ну, что там хотела Джулия? — обратилась Стефания к сыну.
— Она пригласила меня погулять с ней сегодня после обеда.
— И ты пойдешь?
— Нет.
— А что у вас там с Джулией?
— Ничего.
Вечером в субботу Джессика, как обычно, отправилась прибираться в церковь. Она вошла через южный вход в одних чулках, сбросив на пороге полусапожки; нечего марать прибрежным песком и глиной этот чудный ковер, ей ведь предстоит его чистить.
Небо было обложено тучами, и моросил дождь. Хотя снаружи было еще довольно светло, в зале церкви повис густой сумрак. Факел в поднятой руке Христа сверкал, казалось, каким-то зловещим светом, и Джессика побыстрее отвела глаза. Алтарь лишь смутно виднелся в темноте.
Следуя выработавшейся привычке, она положила висячий замок на столик, рядом с книгой посетителей, и, мягко ступая, прошла по устланному ковром проходу. Кафельный пол алтаря неприятно холодил ей ступни. После строгостей Великого Поста прихожане разошлись вовсю и к Пасхальному воскресенью весь алтарь был заставлен цветами. Наверняка дамочки с цветами устроили в уборной ризницы потоп, пока набирали воду. Конечно, а убирать за ним приходится простым людям.
Она направилась к ризнице и по пути заметила, что дверь в алтарь приоткрыта — а ведь эта дверь должна захлопываться! Джессика попыталась ее прищелкнуть, но дверь не поддалась. В ризнице она скинула свой непромокаемый плащ с капюшоном, сунула ноги в старые тапочки, хранившиеся обычно внизу буфета, вместе с ее рабочими принадлежностями.
Начинать надо, как всегда, с главного: драпировки Великого Поста, которые красовались тут в течение Страстной недели, надо убрать. Но сперва их надо как следует вычистить щеткой, сложить и пересыпать шариками от моли.
Джессика работала легко, привычно, но мысли ее витали далеко; она размышляла о своей сестре. Кэти имеет все, о чем может мечтать женщина. Она может вольготно жить и даже пальцем не шевельнуть, если ей не хочется. И если бы она попыталась по-настоящему понять своего Эйба, то ей ничего не стоило бы крутить мужем, как пожелает.
А я… Чем я занята? Работаю, как рабыня на плантациях, и все ради весьма призрачных денег, можно сказать, перед всяким стелюсь за кукиш с маслом. А ведь мы с Кэти — двойняшки, два семечка из одного яблочка… Какого черта я так живу? Просто чтобы не дать себе задуматься о своей судьбе?… Или как наказание за?… А как же он? Интересно, случаются у него ночи, когда он лежит без сна, боясь кошмаров? И всегда один и тот же сон: белое лицо парня, его глаза, упрямо глядящие сквозь спицы колеса… И когда я иду прочь, эти глаза словно поворачиваются вслед за мной…
Она вычистила драпировки и сложила их. Теперь предстояло заняться дверью в ризницу. Дамочки, что расставляли свои цветы, сдвинули деревянную задвижку и застопорили ее наглухо, и теперь она никак не становилась на место. Придется постучать молоточком — среди инструментов в ящике шкафа есть и молоток. Она пошла порыться там, и в это время церковные часы заурчали, заскрипели, защелкали, словно прокашливались перед тем, как торжественно пробить семь. Джессика отыскала молоток и, склонившись над заклинившей деревяшкой, принялась осторожными ударами загонять ее на место.
— Ты решила заняться крокетом, Джессика, или это у тебя называется гольф? — раздался насмешливый голос.
Она чуть не подпрыгнула на месте. Это был Арнольд Пол, органист, у которого она нанялась недавно прибирать в доме. Упитанный, гладкий, слегка самодовольный, он стоял в проходе и, улыбаясь, глядел на нее.