В пятнадцать часов двадцать восемь минут Лешка Утехин опрокинул в мешок последнюю корзину моркови. Инна Замараева выхватила из карманчика голубую ленту и собственноручно завязала грубую ткань, распустив на ней подарочный бантик. Славка Курочкин одиноко заорал: «Ура!» Старший экономист Розалия Строкина выпрямила трудовую спину и поправила очки.
Затем Лешка нес мешок, а за ним по борозде, след в след, шагали Инна и Славка. Чуть отставая, торопилась Розалия, спотыкалась, роняла очки к улыбалась измазанным круглым лицом.
— Норма! — сипло оказал Лешка и скинул мешок с голубым бантом к ногам организатора-распорядителя.
Харлампиев недоверчиво оглядел мешок, зачем-то ткнул его пальцем и лихорадочно принялся складывать дроби. В итоге у него не хватило трех седьмых мешка. Но организатор-распорядитель великодушно простил передовикам такую мелочь и разрешительно махнул рукой. С радостным гоготом передовики помчались к автобусам.
На полпути Лешка Утехин незаметно нырнул в кусты. Его гордая душа не могла перенести неотвратимого унижения у автобуса. К обильным, высококалорийным и разносторонним запасам товарищей по ударной работе Лешка мог добавить лишь кусок черняшки и одну маслину. Вторую маслину он уничтожил еще по дороге в колхоз, чтобы немного унять горение в животе, опаленном вчерашним товарищеским ужином.
Когда производственная группа, выполнившая задание, понеслась к автобусу, Утехин сунул руку в карман пиджака и обнаружил в его дальнем уголке смятый, невесть как уцелевший рубль. План возник молниеносно. «На парах» сбегать в колхозный магазин и вернуться к товарищам равноправным человеком. С двумястами граммами ветчинорубленой колбасы, городской булкой, бутылкой лимонада и пригоршней ирисок «Золотой ключик» для Инны и Розалии. Лешка пробрался сквозь тальники и скоро оказался на окраине поселка подшефного колхоза. Он остановился, чтобы перевести дух, и заодно съел черный хлеб и обсосал последнюю маслину. Немного приглушив алчную пустоту в желудке, он бойко двинулся к магазину.
«Уехала на базу» — лаконичная надпись на листке из ученической тетради, пришлепнутая на двери сельмага, ударила Лешку по темени.
— Бабуся, а когда она с базы вернется? — наивно спросил он у какой-то прохожей-старушки, остановившейся поглядеть на незнакомого человека.
— Во вторник, милок, а может, в середу, — охотно объяснила старушка. — Дочь она замуж выдает. По третьему разу Лариска хороводится. Так что ране середы, милок, им никак не управиться.
Лешка уныло побрел от магазина. Наспех проглоченный кусок черного хлеба и горькая маслина вызвали жажду, разгоравшуюся с быстротой подпаленной соломы. Лешка метнулся вдоль улицы, но не обнаружил ни начатков водопроводной цивилизации, ни элементарного колодца с этаким поэтическим журавлем.
Мудрые книги, прочитанные младшим научным сотрудником, развили в его сознании передовую мысль, что в трудностях человек не может оставаться один. В такие минуты ему надо смело шагнуть в объятия человечества.
Утехин облюбовал аккуратный домик с голубыми ставнями, с буйным пламенем астр и тонкой блеклостью отцветающих флоксов в палисаднике, удостоверился, что во дворе нет злой собаки, и зашагал к крыльцу.
На вежливый стук Утехина двери открыла Лида Ведута, С минуту они молчали, сокрушенные такой неожиданностью. Потом Лешка спросил, как Ведута очутилась в этом доме.
— Я здесь живу! — с вызовом откликнулась Лида, словно Лешка собирался опровергать этот невероятный факт. — А ты-то как сюда попал?
Утехин уже пришел в себя. Он передал Ведуте пламенный привет от шефов, справился о ее здоровье, похвалил прелести данного сельского населенного пункта и попросил напиться. Так как, по всей вероятности, в поселке на воскресенье водопроводные колонки демонтируют и отправляют на профилактику.
Лида засмеялась и сказала, что за водой они бегают на речку.
— Я тебя холодным молоком напою, — предложила она и спохватилась: — Ты заходи, чего на пороге стоим… Заходи, мама в город уехала: Я одна дома.
При упоминании о холодном молоке Лешкин желудок сжался нетерпеливыми спазмами. Утехин не заставил Лиду повторять приглашение и оказался в чистой комнате с льняными занавесками на окнах. Лида нырнула за перегородку и через минуту появилась уже в голубом платье с кружевным воротником. Вместо обычной «халы» ее волосы были гладко зачесаны назад и схвачены на затылке ленточкой.
Отправляясь в погреб за холодным молоком, Лида остановилась у двери, и спросила:
— Слушай, ты же, наверное, с самого утра на сухомятку?
Лешка застенчиво согласился, ибо кусок черного хлеба и две маслины нельзя было считать полновесной и тем более горячей пищей.
— У меня же борщ есть, с томатом и со шкварками…
Лешка был согласен на борщ и без шкварок.
— И котлеты с макаронами, — продолжала Лида, уже расставляя на столе тарелки. — А молока ты потом попьешь.
Лешка подумал, что у плановика строительного участка доброе и отзывчивое сердце. Теперь он будет прощать ей научно-методические огрехи в отчетных документах, а при очередном посещении участка привезет букет цветов и плитку шоколада «Аленка».
Когда младший научный сотрудник съел тарелку борща со шкварками, управился с котлетами и выпил пол-литровую кружку душистого молока, он с добрым состраданием подумал о тех несчастных, которые сейчас питаются всухомятку. Расположившись на пыльной траве под открытым небом, они жуют колбасу и холодную картошку со скользкими кусками селедки, ковыряют ножами бычков в томате. Запивают еду не натуральным высококалорийным молоком, а синтетическим лимонадом или ядовито-красным вишневым напитком, противно стреляющим в нос. Их безжалостно обдувает ветер, осыпает пыль. Над головами жужжат злые осенние мухи, норовя занести на хлеб и колбасу мириады страшных полевых бактерий.
— Давай еще налью, — предложила Лида, и в кружку снова потекла из объемистого кувшина пенно-белая струя. — Наше молоко все хвалят… Мама раньше на молочной ферме работала, а теперь второй год как на пенсии. Трудно уже Зорьку держать, но мама никак с ней расстаться не может. У нас и творог, и масло — все свое.
Лешка пил молоко, а Лида сидела напротив него, широко расставив руки с острыми локотками и чуть свесив голову. И глаза у нее были добрые, и едва приметная улыбочка на припухлых губах тоже добрая. В комнате плыл домашний дух вытопленной печки, горячего борща, крахмальных занавесок и душистого молока от собственной Зорьки. Показалось в какое-то мгновение Лешке, что сидит он в родном доме в далекой деревне Выползово и напротив него — не случайно встретившийся плановик со строительного участка, а мать, которую он не видел уже два года.
Выкурив после обеда сигарету, Лешка сбросил так неожиданно накатившую сентиментальность и снова стал собранным, деловым человеком.
Он спросил Лиду, что нового на участке. Девушка невесело махнула рукой.
— Прогрессивку за второй квартал зарезали… Перерасход фонда заработной платы.
— Нельзя фонды перерасходовать, — назидательно сказал Лешка, которого в сытом состоянии потянуло к сентенциям.
— Разве мы виноваты… Ересько пятидесятитонный кран не отдал. Пришлось в тресте механизации добывать. Из-за этих проклятущих колонн кран почти месяц продержали. Механизация нам такой счетик за аренду подкинула, что все наши прибыли полетели. Ихний механик один раз на участке побывал, а в счете за профилактический осмотр пятьсот сорок рубликов записали… Живодерство настоящее! Одна слава, что железобетон и вроде как прогрессивно. А разобраться, так чистая морока. Были бы колонны металлическими, мы бы их за неделю своими кранами смонтировали!
— Считается, что сборные железобетонные конструкции экономически эффективнее, чем металлические, — сказал Лешка. — Мы недавно в министерство справку по этому вопросу готовили.
— Не знаю, как у вас в справке получилось, — вздохнула Лида, — а только мы с ними мучаемся… А затраты на монтаж вы как учитывали?
— Обыкновенно, по выборочным усредненным данным и сметным нормативам. Как же еще считать? Фактические затраты по этим элементам в отчетности не выделяются отдельной строкой. Вот мы и махнули по усредненным.