— Эдгар спрашивал о тебе, — обратился он к Ариадне, а когда та вопросительно подняла брови, добавил: — Эдгар Шиллер.
При этом он подумал, что у Ариадны наверняка очень много знакомых в Париже, так что она уже не различает ни имен, ни фамилий, и опять ощутил, как сердце защемило от досады. Все более определенно он чувствовал себя здесь гостем из глухой провинции. Но Ариадна все-таки вспомнила.
— Что он теперь сочиняет? — осведомилась она.
— Написал оперу, одноактную, вроде «Электры»{90} Штрауса. О царе Давиде.
— О царе Давиде? Что за странные темы приходят людям в голову!
— Видите ли, — сказал Януш, — это совершенно то же самое, что рисовать кувшины и яблоки. Все это не имеет большого смысла, если не сделано первоклассно.
— Вот почему я и пишу всегда портреты, — поспешно возразил Виктор. — Ведь портрет, даже если он написан недостаточно мастерски, все равно сохраняет свое значение как человеческий документ.
Януш не имел понятия о том, что Гданский рисует. Только теперь он сообразил, чем вызван интерес Виктора к польским художникам. И ему стало ясно происхождение весьма неудачного портрета полуобнаженного юноши, висевшего в гостиной рядом с великолепным распятием из слоновой кости тосканской работы.
— Разумеется, но Ади (это был тот художник, мать которого носила громкое имя) как раз рисует яблоки и кувшины и делает это превосходно, — с некоторым вызовом произнесла Ариадна.
Януш не различал ее слов, разговор этих двух людей нагонял скуку и был ему чужд; но он слушал ее голос — и только в нем находил что-то от прежней Ариадны.
вдруг произнес он. Ариадна метнула на Януша недовольный взгляд, но в глубине ее глаз Мышинский уловил что-то вроде беспокойства. С минуту все трое молчали.
— А все-таки мне кажется, что Генрик самый способный из этих молодых художников, — сказал Виктор только для того, чтобы прервать паузу, которая слишком уж затянулась.
— Не потому ли, что лучше всех имитирует импрессионистов? — спросила Ариадна. — Импрессионисты, пересаженные с французской почвы, теряют право на существование, гибнут, как рыба, вытащенная из воды. Перенесение импрессионизма в Польшу — нелепость.
Виктора это высказывание явно раздосадовало. Дружба, которой он дарил молодых художников, обязывала его не только разделять их теоретические взгляды, но и защищать их. Гданский начал было пламенную речь, но тут лакей принес десерт.
— Взгляни, — сказал Виктор Ариадне, — моя кухарка называет это блюдо «tutti frutti à la polonaise»[54], а я ничего подобного в Польше никогда не ел.
— Что это такое? — недоверчиво спросила Ариадна, перед носом которой маячило блюдо с высокой, слегка курившейся бабкой. Ей не хотелось первой бросаться в атаку.
— Бери, бери скорее, а то осядет, — сказал Виктор.
Лакей, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, с презрительной миной внимательно наблюдал, как Ариадна погрузила вилку и ложку в бока бабки. Словно кровь и внутренности из бока раненого оленя, хлынули мороженое, крем и разноцветные кусочки фруктов.
— Это просто феноменально! — воскликнула Ариадна, торопливо наполняя тарелку этой сложной смесью. Тут же рядом с ней очутился серебряный соусник, который лакей держал в другой руке.
— А это что? — спросила Ариадна.
— Персиковый соус, — пояснил Гданский, — якобы обязательная приправа к этому блюду. Пожалуйста… Отведай!
Виктор взял десерт последним, зачерпнул не более ложки бабки «а la polonaise» и теперь нехотя ковырял вилкой в тарелке; он не любил сладкого.
— Возвращаясь к Раисс и Жаку, — сказал Гданский, — я думаю, что они ошибаются. Они не знают тебя так, как я… Известно ли вам, — обратился он к Янушу, — что Ариадна намеревается уйти в монастырь?
— Я уже слыхал об этом, — сказал Януш, — но не хотел верить.
В голосе Мышинского прозвучал такой холод, что Ариадна подняла глаза и пристально на него посмотрела. Ему показалось, что она только сейчас узнала в нем того прежнего Януша, каким он был девять лет назад.
— Ибо мне думается, — продолжал Виктор, — что можно все-таки сочетать жизнь праведника с трудами на поприще искусства. Я не понимаю этого скоропалительного бегства в монастырь. Жизнь во Христе может сочетаться с мирскими занятиями, сам Маритен{92} не раз это повторял.
Только теперь Януш понял, что Жак и Раисс, столь фамильярно упоминавшиеся, были супруги Маритен и что его собеседники, возможно, с умыслом подчеркивали свои близкие отношения со столь выдающимися католическими деятелями, а он этого не оценил.
— Я, например, — без умолку разглагольствовал Виктор, — всегда выезжаю летом на два-три месяца в Лурд. Ухаживаю за больными, которых попросту некому носить к гроту, ведь их там сонмище. Надеюсь, что моя работа в Лурде, а она довольно тяжелая, полностью искупает мою мирскую жизнь и является достаточной компенсацией за грехи…
— За все ли? — спросила вдруг Ариадна с двусмысленной улыбкой.
— Ты злая! — воскликнул пискливым голосом Гданский и рассмеялся.
В эту минуту лакей принес во второй раз остывшую теперь бабку. Ариадна снова положила себе солидную порцию. Януш тоже.
— Ты меня абсолютно не понимаешь, — возразила она Виктору, продолжая есть и от удовольствия облизывая губы. — Мирское несовместимо с жизнью во Христе. Либо одно, либо другое. Я уже давно об этом думала…
— Может, еще в Одессе? — спросил Януш.
— Представь себе, даже в Одессе. Правда, там я думала о православном монастыре, который, возможно, поэтичнее католического…
— «Стоны, звоны, перезвоны…» — начал декламировать Януш стихотворение Городецкого.
— Как ты все помнишь! — произнесла с оттенком недовольства Ариадна.
— Ты даже не представляешь, как я все помню, — вдруг серьезно сказал Януш, но тут же вернулся к прежней теме: — Значит, ты полагаешь, что монастырь чем-то поэтичен?
— Патер Бремон, — сказал Виктор, — считает, что поэзия и религия едины. Знаешь ли ты…
— Патер Бремон ошибается, — перебил его Януш, — монастырь не поэтичен, во всяком случае, не так, как вы это себе представляете. Мой дядюшка был монахом-базилианцем.
— Базилианец — это другое дело, — бросил Виктор.
— Много ты понимаешь! — воскликнула Ариадна.
Все встали из-за стола. Лакей распахнул массивную дверь в гостиную. Там их ждал сюрприз: под резным распятием, на диване персикового цвета, сидела мать Виктора, старая Гданская, и в хитроумной серебряной кофеварке варила кофе.
Гданская, некогда известная красавица, ныне была маленькая, худенькая, увядшая особа с испуганным взглядом, крашеными волосами и манерами четырнадцатилетней девочки. Несмотря на все это, Януш даже как-то обрадовался ей — он всегда питал слабость к пожилым дамам, матерям своих друзей.
Поздоровавшись, Гданская обратилась к Виктору.
— Мой дорогой, заходил этот Сандро. — Она показала на портрет полуобнаженного юноши, висевший рядом с распятием. — Хотел повидаться с тобой. Но я сказала, что у тебя гости. Придет позднее. На редкость милый юноша, — добавила Гданская, обращаясь к Ариадне. — Несмотря на разницу в возрасте, они с Виктором дружны, как братья. Правда, Виктор? — Она широко раскрыла глаза, как птица, проглатывающая муху, — Сандро помогает ему в студии.
Виктор молча смотрел в окно.
— Вы постоянно живете в Париже? — спросил Януш.
Но Гданская вдруг подпрыгнула на диване и закричала:
— Ах, ах, кипит, кипит! Убежит кофе!
— Надо завернуть! — воскликнул Виктор.
Януш молча повернул ручку кофеварки и погасил пламя горелки, задвинув серебряный кружок.